Не засыпай

– Мы расстались в прошлом году. Оказывается, что игры в брак не для меня, – говорит он. – Расскажи о себе. Как ты справляешься?
– Хорошо. Хорошо, – говорю я, размышляя над тем, что он выбрал слово «справляешься». Оно кажется мне очень странным, наполненным смыслом, которого я не улавливаю. – А что насчет тебя?
– Я был занят новым бизнесом, – сообщает Дин, превращая разговор в монолог о компании по производству веганского органического овсяного латте, в которую он вложился. – Мы раздали корзины с этим латте знаменитостям. Им нравится, как он вписывается в их экологические ценности. Эй, а ты все еще пишешь о еде в том журнале, в «Культуре»? Я слышал, ты работала на них в Лондоне.
– На самом деле, больше нет, – отвечаю я, вспоминая чувство отчужденности и непричастности, посетившее меня в офисе.
Он явно расстроен и беспокойно бегает глазами по забегаловке, будто бы ища путь отхода. Теперь я понимаю, почему он так хотел пообедать со мной. Он привел меня сюда задобрить, чтобы я написала хвалебную статью о его предприятии по производству овсяного латте.
Дин бросает взгляд на свой золотой «Ролекс» и нетерпеливо постукивает пальцами по столу, с тоской глядя на официантку, почти умоляя ее поторопиться и принести ему еду. Когда тишина становится слишком тяжелой, и он понимает, что ему не остается ничего другого, кроме как в ожидании еды убить время со мной, он спрашивает, что привело меня в этот район.
– Ботинки хочу купить. Мне нужны зимние ботинки, – удивляюсь, как легко я вру. – Я пошла в магазин, где была распродажа итальянских ботинок. Пока я была там, консультант рассказала, что кто-то был убит в здании напротив.
– Так вот почему там везде была полиция! – говорит он. – Мир возвращается к старым недобрым денькам. Ты, вероятно, еще даже не родилась в восьмидесятые, Лив. Поверь, в те дни нельзя было пройти по району и не быть избитым и ограбленным. Не говоря уже про убийство. Убивали тогда постоянно. Ты не можешь представить, насколько безумно…
Он останавливается на полуслове, словно заговоривший без очереди. Затем отламывает кусочек хлебной палочки из хлебной корзины-комплимента на столе и засовывает его в рот, жуя нарочито медленно и уставившись на меня так пристально, что мне становится не по себе.
Официантка ставит высокий стакан свежевыжатого лимонада передо мной и бутылку колы и стакан с колотым льдом перед Дином.
– Ваш заказ будет готов очень скоро, – говорит она ему.
Он поправляет свои приборы до тех пор, пока столовое серебро не разложено с военной точностью. Он передвигает бутылку колы так, чтобы она оказалась точно над кончиком ножа. Он ставит стакан рядом с колой, но так, чтобы они не соприкасались. Солонка идет налево. Перечница – направо. Острый соус перемещается за солонку. Кетчуп сразу позади перца. Он делает все это с предельной концентрацией.
Закончив, он поднимает на меня глаза, будто вспомнив, что я здесь. Его взгляд падает на мои руки, когда я отпиваю лимонад. Я уверена, что он заметил надписи на них.
Я опускаю стакан и кладу руки на колени, чтобы скрыть надписи, но Дин увидел достаточно, и я чувствую, что мне нужно про них сказать.
– Плохая привычка. Моя мама раньше заставляла меня отмывать их с мылом, когда я в детстве так делала.
– Так почему ты все еще делаешь это?
Я инстинктивно пожимаю плечами и тут же жалею об этом. Это та возможность, которую я искала – возможность начать спрашивать его о том, что он знает о моей жизни за последние два года. Из его комментариев совершенно очевидно, что он знает больше меня. Я набираюсь смелости.
– У меня проблемы с запоминанием…
– Проблемы с памятью! Расскажи мне об этом, – перебивает он. – Не уверен, проклятье это или милость божья. Есть вещи, которые я бы хотел забыть. Например, свою бывшую, – говорит он, смеясь над собственной шуткой. – Серьезно, о чем я думал – жениться на Эмили? Она явно была не самой умной девушкой. Все мои дети говорили мне это, но это была любовь. Похоть. Неважно.
Официантка наклоняется над столом и ставит на него сэндвич и миску с огурчиками.
 
– А что насчет тебя, Лив? – спрашивает он, разворачивая салфетку и кладя ее на колени. – Расскажи, чем жила после того, как мы виделись в последний раз.
Его вопрос сражает меня, как неожиданный удар. Мне нечего ему ответить, потому что я сама не знаю, какой была моя жизнь последние два года.
Какое-то время я вообще не могу ни дышать, ни двигаться. Затем я вскакиваю и бормочу что-то о том, что мне нужно в туалет. В дамской комнате я опираюсь на раковину, чтобы не упасть, пока мое тело содрогается. У меня паническая атака. Я брызгаю водой себе на лицо и делаю серию глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Затем я поднимаю вверх кофту и смотрю в зеркало уборной на шрам под грудной клеткой. Ужасное чувство – знать, что мое тело изуродовано, но не помнить, как это произошло.
Когда я выхожу из туалета, Дин ест. Я встаю, чтобы он меня не видел, и наблюдаю, как он добавляет горчицу и майонез в сэндвич. Две столовые ложки и того и другого. Три раза он встряхивает солонкой. Три раза – перцем. От его одержимости мороз по коже.
Я набираюсь решимости вернуться к столику, неуверенная в том, насколько могу довериться Дину.
Когда я направляюсь к столику, звонит телефон. Я замираю на полпути. Старомодный рингтон прорезается сквозь общий гвалт. Такое ощущение, что все в забегаловке замерли, а время остановилось. Единственный звук – это настойчивый звонок телефона. Каждый последующий пронзительный звон заставляет меня напрягаться все больше, пока я не становлюсь, словно натянутая струна.
Я чувствую, что лопну, если телефон продолжит звонить.
В оцепенении я подхожу к нашему столику.
– Прости, – говорю я Дину, когда он откусывает кусок от сэндвича. Он смотрит на меня, часто моргая глазами-бусинками. – Мне действительно надо идти.
Я вылетаю из заведения прежде, чем он мог бы что-то сделать, и сбегаю по ступенькам в метро.
  
Глава двадцать четвертая
 
Двумя годами ранее
Когда я вхожу в кафе «Лиссабон», саксофонист играет соло, звучащее, как джазовая версия «Болеро». Петляя между столиками в забитом людьми фьюжн-ресторане, я замечаю Эми и Марко. Они сидят друг рядом с другом за длинным столом, который Эми забронировала на вечер.
Они единственные за переполненным столом, кто не смотрит на музыкантов. В кои-то веки они цивилизованно беседуют. Я чувствую облегчение оттого, что они поладили.
По пути сюда я беспокоилась, что без меня в качестве барьера они начнут спорить, и это испортит вечер. То, что моя лучшая подруга и мой парень не выносят друг друга, меня печалит. Когда я только начала встречаться с Марко, эти двое просто терпели друг друга, но сейчас они уже испытывают обоюдное неприятие. Сейчас ситуация такова, что Марко очень редко приезжает ко мне, если есть хоть какая-то вероятность, что Эми будет дома.
Это началось вскоре после того, как у нас с Марко завязались отношения. Они с Эми поспорили о политике. Спор перешел некоторые границы. Она прогрессивных взглядов. Марко говорит, что придерживается взглядов умеренных. Эми настаивает на том, что на самом деле он скрытый консерватор.
Это правда, у них совершенно разные взгляды на мир. Марко – адвокат, перековавшийся в предпринимателя, молящийся в храме капитализма. Эми – доктор-идеалист, считающая деньги грязным словом. Правда, Марко не раз цинично отмечал, что, возможно, это оттого, что у нее богатые родители.
Я слушаю восходящие ноты саксофона, наблюдая, как Эми кладет руку на руку Марко и оставляет ее там, донося свою мысль. Жест типичен для Эми. Она теплая и невероятно тактильная. Она всегда обнимается, гладит руки и мнет плечи. Это часть ее обаяния – вместе с тем, как она подмигивает, словно роковая женщина из мультика, чтобы получить все, что она хочет.
И я действительно имею в виду – все. Где бы она ни была, Эми частенько получает подарки. В ресторанах это бесплатные блюда. Бармены наливают ей бесплатные напитки. Во время путешествий ей всегда повышают класс обслуживания в самолетах. Во время поездки в Арубу с компанией подруг она пожаловалась менеджеру отеля, что ее номер воняет застоявшимся сигаретным дымом. Ей предложили переселиться в пляжный домик, а также дали в качестве комплимента массаж в спа отеля.