Эм + Эш. Книга 1 (СИ)

Одна из Иркиных подружек прикорнула на плече Белого, с подбородка у неё стекала ниточка слюны. Белый вяло оглаживал её талию, взирая в никуда мутными глазами. Вторая подружка и Серёга Болдин по очереди бегали на улицу, им совсем сплохело. Ну а сам хозяин мирно спал за столом, на собственных локтях. Каким-то чудом мне всё-таки удалось подняться, опрокинув при этом пару табуреток, добраться до кровати, а там уж упасть замертво.
Очнулся — как из омута вынырнул. Кругом — потёмки. Под боком Ирка сопела. С полу докатывался чей-то храп. Пить хотелось так, что по горлу будто наждачкой прошлись. Осторожно ступая — боялся кого-нибудь раздавить — я дополз до кухни, включил свет. Между столом и стенкой кто-то завошкался. Борька. Лежал на сдвинутых табуретках на спине, свесив ноги. Я обшарил взглядом кухню в поисках воды. На печке нашёлся чайник, слава богу, полный. Кружку даже искать не стал, сразу и жадно приник к носику. Напившись вдоволь, вернулся в кровать.
Родители меня, конечно, хватятся. Уже наверняка хватились. Уходя утром в школу, я им сказал, что буду поздно, возможно, очень поздно. А получится, что буду завтра. Впрочем, эта мысль меня не сильно обеспокоила — во мне ещё во всю гулял хмель. А попив воды, я как будто заново стал пьянеть.
Стоило мне улечься, как сонно завозилась Ирка. Прильнула к плечу, закинула ногу. Наглаживая её бедро, сначала лениво, потом всё более осознанно, я постепенно почувствовал, как наливается тяжестью пах. Ирка, видать, тоже почувствовала — легла сверху и сама нашла мои губы, позволяя мне беспрепятственно обследовать обеими руками её спину. Правда, стоило мне скользнуть под ткань трусиков, как она сразу же напряглась, зажалась, попыталась уйти от руки, хотя и не слишком рьяно.
— Мы же не одни, — обеспокоилась вдруг Ирка, едва я тронул её там. Ну да, не одни, на полу храпел Белевич. Но теперь я уже не мог остановиться.
— Никто ничего не услышит, — прошептал я. — Будешь сверху?
Она замотала головой, сползла с меня и легла боком. Я пристроился сзади. Мне и раньше доводилось бывать с девушками. Первую, честно говоря, вспоминать не хочется. Это была какая-то городская дурочка, что раздвигала ноги перед любым по первой просьбе. Давала буквально за шоколадку. А я, тогда ещё двенадцатилетний пацан, увязался со старшими дружками, хотя и те не шибко взрослые были. Лет по пятнадцать-шестнадцать. Принимала она гостей в общежитии в своей комнате, тесной и не убранной. До сих пор помню спёртый запах, скрип панцирной сетки, вопли и брань соседей со всех сторон. Пацанов это не смущало, а мне стало противно. Хотелось сбежать, лишь бы не видеть это всё и не слышать. Но тем не менее я остался, чтобы пацаны потом не глумились, типа у меня кишка тонка. Само действо я почти не помню — уж очень мутило. Но зато врезалось в память, как потом меня стошнило в кусты акации.
Второй раз случился много позже. Почти год назад. На какой-то тусовке познакомился с девушкой на три года старше себя. Кассандрой. Вообще-то, настоящее её имя — Катя, но Катя для неё — слишком заурядно. Ей захотелось стать Кассандрой, и никто не возражал. У Кати-Кассандры водился целый теремок тараканов, и она охотно их демонстрировала всем подряд. Правда, в той моей компании у каждого имелся свой заскок, и это было интересно. Ну а Кассандра… она красила волосы зелёнкой; рисовала на лбу третий глаз и пугала им прохожих; принципиально не носила шапку даже в лютый мороз; любила кусаться; могла усесться на пол где угодно, хоть в парке, хоть в клубе, хоть в троллейбусе, игнорируя скамейки или стулья; сочиняла стихи, в которых ни смысла, ни рифмы, а просто хаотичный набор слов. Перечислять можно долго. А кусалась она да, во время секса. Это напрягало, конечно, но… охота пуще неволи.
Ирка, к счастью, не кусалась, просто молча и почти неподвижно лежала носом к стене, пока я, пьяный, долго-долго елозил и, в итоге, вымотался, так и не кончив.
Не знаю, поняла это Ирка или нет, но когда я откатился, стала спрашивать, было ли мне хорошо.
 
— Угу, — пробормотал я, погружаясь в тяжёлый сон.
  
Глава 11. ЭМ
 
Всю неделю я носа из дома не показывала и каждые полчаса старательно втирала мазь от ушибов, наблюдая, как цвели мои синяки: из багрового в чернильный, затем — в коричневый, в жёлтый и наконец в бледно-зелёный. Мама спрашивала у учителей, что задано, так что бездельем я не мучилась. Уроки делала каждый день, как будто и не на больничном вовсе. Да к тому же стала вдруг какой-то рассеянной, так что эти уроки растягивались у меня почти на весь день. Зачастую ловила себя на том, что пялюсь в открытый учебник, а думаю совсем о другом. Прямо как в поговорке — гляжу в книгу, вижу фигу. А ещё взяла в моду торчать у кухонного окна — оно выходило во двор. Окно гостиной тоже выходит во двор, но там мешал обзору балкон. А тут — взгромоздишься на подоконник и любуйся сколько влезет на снующих внизу соседей.
Четыре раза видела Шаламова. Интересно, он заметил, что я в школу не хожу? В минувшее воскресенье слышала за стеной его голос довольно отчётливо, но ещё яснее — голос его отца. Он ругался, называл сына бесчувственной скотиной, подлецом и негодяем, а на фоне где-то плакала женщина. Мать? Хотела бы я знать, что такого он натворил? Хотя, если судить по моему отцу, то необязательно что-нибудь вытворять, можно и просто так нарваться на грандиозную выволочку. Интересно, а его отец тоже распускает руки?
Первые дни я никого к себе не пускала. Забегали ко мне и Светка Черникова, и Куклина с Капитоновой, и Вилкова, и даже Алька Зимина. Впрочем, Альку Зимину я впустила. Слишком уж неожиданным оказался её визит после нашей размолвки. И к тому же она не Черникова, трезвонить всем вокруг и делиться впечатлениями об увиденном не станет. Хотя и при ней я не рискнула показаться в полной красе — как могла, замазала лицо маминым тональным кремом.
Я, конечно же, принялась выспрашивать Альку, что в школе происходит, а то за эти дни стала чувствовать себя оторванной от мира. Мама, правда, кое-что рассказывала, но скупо и со своей, учительской колокольни, а учителя никогда не знают всей картины. Ну вот ещё позавчера отец за ужином говорил, что приезжала комиссия из районо, всё проверила, влепила ему выговор без занесения и укатила назад. В общем, его пронесло. Директор третьей школы тоже отделался лёгким испугом. Не знаю, как там, у них, но здесь отец устроил репрессии всем, кто засветился на пустыре. Таких, правда, оказалось немного. Но тех, кто попался, он вызывал к себе в пыточную по одному и устраивал допросы. Кое-кто, как я поняла, прокололся, потому что отец выяснил про Куприянова, например, которого изначально не поймали. Ещё некоторые фамилии всплыли. Так что незыблемый закон круговой поруки дал брешь. В общем, теперь отец активно «отрабатывает» расширенный список участников. Мне было очень интересно, кто попал ему на карандаш, но с того дня я с отцом не разговариваю. Самое большее — односложно и сухо отвечаю, если он сам что-нибудь спросит. Он, к счастью, особо не лезет и, по-моему, даже не замечает моей обиды.
— Ну, что? Какие новости? — дорвалась я до источника информации.
— Да так, — пожала плечами Алька, — пошумели сначала, сейчас вроде всё успокоилось. Комиссия была, с некоторыми беседы проводили. Из наших — с Назаровым и Левченко. Ну и с половиной 11 «Б» и «В». В общем, как я поняла, с теми, кто попал в милицию. Назаров говорит, что твой… что Александр Маркович просто лютует.
— А из 11 «В» кто попал?
— Не знаю, но ты же можешь у папы спросить.
Я промолчала. У Альки нормальный отец, сроду её пальцем не трогал и голос не повышал, везде таскал за собой — по грибы, по ягоды, на рыбалку. Так что другие отношения она просто не может представить. А мне не хочется ни перед ней, ни перед кем показывать, что не так уж у нас всё благополучно.
— А тем девкам-то, которые на тебя напали, что сделали? — спросила Алька.
— Да я понятия не имею. Я даже не в курсе, кто они такие.