Лога

Волок кончился, пошла голая, глинистая, как на трассе, земля, в рытвинах и ухабах. Земля, на которой стояла буровая, долго не заживает. 
Человека у огня Игнатий узнал. Это был Кузьмич из поселка Октябрьский, прыткий и подвижный еще мужик, заядлый рыбак и ягодник. Игнатий не раз встречал его в лесу с удочкой или корзинкой. 
Когда-то Октябрьский был большим лесоучастком, много народу в нем жило, много бригад на лесосеках работало, но с тех пор как леса вокруг извели, как дел и порядка на участке убавилось, люди начали один за другим рассчитываться и семья за семьей отбывать из поселка. Рассчитался, видать, и Кузьмич, но уехать никуда не уехал, а поступил на работу к нефтяникам, раз сейчас возле качалок ошивается. 
— Здорово, Кузьмич. 
— Здорово, здорово... 
Огонь неистово грохотал, ревел под дымом, заставлял обоих кричать в лицо друг другу. 
— Ты чего это небо застишь? 
— Да вот... жгу, как видишь. Напарник мой постоянно вытворяет... Обормот, молокосос чертов! Пришибу я его как-нибудь, не вытерплю. Хорошо, что дождь на всю ночь не зарядил, все бы это в Плутаиху снова... 
Горело в двух больших черных ямах-котлах, соединенных между собой узкой перемычкой. Земля вокруг ям поднята, окаймлена кольцевыми насыпями, но насыпь ямы поменьше была размыта в одном месте, там чернел нефтяной сток, уходящий по вырубке к ближнему ложку. 
Огонь то и дело вырывался из этой ямы, зажигал жирную, пропитанную нефтью землю стока, дальше, однако, свежей вскопки не шел — сток в нескольких метрах от ям был предусмотрительно перерыт, по всей вероятности, Кузьмичом, забросан комьями глины. 
— Может, собрать... сохранить можно? — спросил Игнатий. — Добро ведь сгорает. 
— Чем и куда ее соберешь?.. Сжигать положено по инструкции. Не могут ничего придумать на этот счет... Хорошо, говорю, дождь посильнее не хлынул, а то бы и сжигать было нечего. Крепко опять хариусов накормили! — Кузьмич в отчаянии отшвырнул палку с обгоревшей на конце паклей, поджег, видно, ею нефть. 
— Как же это вы? — сокрушался Игнатий. — Кто ж виновен, в ответе теперь? 
— Не спрашивай, Игнатий Терентьевич... Много виновных, много... Электрики автоматику по откачке не починили. Начальство плохо следит за всем. Начальству только давай да давай... Ну и напарник, конечно... Не сделал откачку вовремя. Ваш, между прочим, он, кондратьевский. Ларька Веденин. Знаешь, поди? 
— Нашли кому дело доверять. 
— А мы и такому рады. Я, когда мой бывший сменщик рассчитался, целых пять месяцев один работал. Каждый божий день на установку бегал. Света белого не взвидел, вконец измотался — все не могли найти мне помощника. И вот нашли... — Кузьмич яростно сплюнул, растер плевок сапогом. — В который уже раз устраивает. 
— Он на кого пакость-то оставил? — недоумевал Игнатий. — Сам бы и сжег, раз так положено. 
— Леший его знает... Поленился опять же, не иначе. Или обнадеялся, что и я сегодня просплю, переполню булит. Тогда все можно и на меня свалить. Дурак безголовый, по счетчику же всегда видно... Он вчера опоздал часа на два, я так полагаю. 
Оба долго стояли в тоскливом молчании. Огонь между тем начал стихать, гудел ровнее, провалился в ямы, не так бесновато кидался по сторонам. 
— Пойдем, Игнатий Терентьевич, — предложил наконец Кузьмич, — в кои-то веки набежал... Милости прошу в гости, чаечком тебя попотчую. Тут и без нас с тобой догорит. Глаза б мои не глядели. 
Гравийной почерневшей дорожкой направился он к теплушке-вагончику, мимо электрощита, мимо площадки с ревущим насосом, мимо громадной серебристой цистерны, гулко отражавшей и усиливающей звуки. 
— Экая страсть! — оглядывал цистерну Игнатий, он впервые так близко оказался около булита. — Собираете, что ли, в нее? 
— Сбираем. Из скважин сюда поступает. Две откачки в день приходится делать. Двести с лишним тонн получается... А таких установок знаешь сколько в районе?.. А по области? А в Советском Союзе?.. Вот и считай, сколько мы гребем нефти. 
— Гребем-то, гребем... А что будет, когда всю выгребем? 
 
— Ученые говорят — надолго хватит, а там что-нибудь и придумают, чем дальше поить технику. 
— И глубоко здесь просверлено? 
— Километра два... два с половиной. 
— Господи! — старался представить эту двухкилометровую глубину Игнатий: в колодец заглядываешь — всего каких-нибудь десяток метров — и то в животе холодеет, а тут два километра... — Что ж в земле-то пустота остается? 
— Здесь еще то ли будет, — сказал свое Кузьмич, — когда все пробуренные скважины задействуют. Не четыре качалки будет, а двенадцать. Рацию нам поставят, еще операторов наймут. Дежурить круглосуточно заставят, не только днем. Где вот только людей наберутся? 
Они вошли в вагончик, пропахший, как и все на установке, нефтью. 
— Рассупонивайся, Игнатий Терентьевич. Тепло здесь. 
Поставив в угол топор, повесив на гвоздь у двери фуфайку и фуражку, Игнатий примостился на краешке скрипучей, расшатанной, двухъярусной кровати. Постели — одни матрацы. Матрац нижнего яруса скатан и заброшен наверх. 
В вагончике пусто и гулко: стол, накрытый пожелтевшими газетами, тумбочка с выдвинутым ящиком, два толстых березовых чурбака вместо табуреток, широкая лавка вдоль стены. На лавке все хозяйство операторов: ведра, посуда, электроплитка и чайник. Напротив окошка, на лавке же, пощелкивает какой-то прибор. 
— Эта штука зачем? 
— Считает. Счетчик это... — Кузьмич посмотрел на часы. — Вторую откачку скоро закончу. 
Он взял ведро, сходил с ним куда-то, принес воды, наполнил чайник и поставил на плитку. 
— Водичку-то где берешь? 
— Бьет тут родничок поблизости. Уж я его берегу, берегу. 
Кузьмич опять посмотрел на часы, сел, не снимая плаща и шапки, на чурбак возле счетчика. 
— Так. Ну и дальше... — возобновил прерванный разговор Игнатий. — Что с лесом-то, с землей, с речками будет, когда вы повсюду качалок наставите? 
— Задай вопрос полегче, Терентьевич. 
— Вот... у нас завсегда так. Одно начинаем, другое бросаем. В деревнях ведь что учинили — скотины много не держи, больших огородов не разводи, на центральную усадьбу переселяйся... Ну и подался народ на все стороны. Сейчас спохватились, ан поздно уже — уходят и уходят люди. И попробуй останови их... Попробуй скоро-то подними хозяйство. На одной механизации далеко не уедешь. 
— Все верно говоришь, — согласился Кузьмич. — Наш леспромхоз взять — та же петрушка получается. Сорок с лишним лет пластали, пластали леса, оглянулись — одни недорубы остались. А раз недорубы только — такие и заготовки, такие и заработки. Сам знаешь, в каких они местах, недорубы-то, как тяжко в логах работать... И хоть лес там еще есть — дело, однако, усыхать начало. Кому охота вкалывать за здорово живешь? 
— Бросьте вы эти недорубы, птице и зверю негде плодиться. 
— Я тоже так считаю. Но сверху одно толкуют: все равно, мол, лес перестойный, все равно гниет, а государству древесина нужна. 
— Сказывают, директора в леспромхозе сменили. Сам удрал али как? 
— Сам не сам, без разницы... сменился директор. А порядка одинаково нет. Раньше нужно было заботиться: посадками как следует заниматься, лесосеки хорошо вырубать, а не хватать лишь лакомые кусочки. Сегодня, глядишь бы, в одном конце рубили, в другом бы — новый лес поднимался... И куда спешим, куда несемся? Самих себя обогнать хотим?.. Полно, конечно, у нас добра, страна-то ой-ей какая. Но ведь всякое добро конец имеет, если о нем ладом не беспокоиться. 
Разговаривая, Кузьмич все посматривал на часы, на счетчик. Вот стрелка прибора заволновалась, запрыгала. Кузьмич поднялся, сказал Игнатию: 
— Я только насос отключу. 
В окошко было видно, как он подошел к электрощиту, нажал какую-то кнопку, насос тут же захлебнулся, смолк, слышно стало лишь слабое потрескивание совсем опавшего огня. Кузьмич что-то там еще поделал на бетонной площадке и вернулся обратно.