Стану ему женой. Ребенок от монстра (СИ)

Не каждый мужчина вроде него стал бы возиться с бутылками и детьми — это же женское дело. Его это вообще не заботило. Он просто делал и все.
Он был бы хорошим отцом, если бы мог им быть по-настоящему… Он уже хороший отец.
Заправив за ухо светлую прядь, я направилась в ванную.
Плеснула в лицо прохладной водой и зажмурилась от удовольствия. Когда я вышла, плотнее запахнув халат, кофе уже был готов. Я попробовала, и сладко улыбнулась.
— Где вчера был? — спросила я быстрее, чем об этом подумала.
Это скорее форма речи, попытка поддержать разговор, чем реальный вопрос. Я знаю, на них он не отвечает. Просто вырвалось.
— Да так, ерунда. Проводил Глодова домой, — он хотел что-то еще добавить, но вместо этого глотнул кофе. — Днем тоже отлучусь, не скучай. Не забудь сходить к врачу за контрацептивами. Деньги оставить?
Он поставил чашку на стол, обшарил карманы джинсов и положил с краю свернутые купюры. Только крупные, и только, конечно, нал. Он не пользуется картами. Старается лишний раз не светиться. Помрачнев, я забрала деньги — там было больше, чем на врача и таблетки.
— Ну, не куксись, — Андрей ткнулся губами мне в лоб, приобнял, пытаясь расшевелить.
Решил, моя печаль связана с этой ситуацией… Мне было хреново от мысли, что мой любимый мужчина — существо вне системы. Без настоящего имени, карт, возможности нормально жить и работать. Иметь семью. Это удручало меня всякий раз, когда что-то об этом напоминало.
— Я быстро, — шепнул он на ухо. — Справишься? Освобожусь пораньше, вечер проведем вместе, хорошо?
Я кивнула.
Допив кофе, Андрей натянул в комнате вчерашнюю рубашку, забрал оружие и пиджак. Мы только начали обживаться. Ему нужно принести вещи из своего логова, а нам с Анютой купить недостающих вещей. Наша сумка канула в Лету. А еще миллион мелочей для дома? С Андреем на чемоданах я уже жила, каждый раз после переезда заново обживалась.
Когда Аня проснулась, я покормила ее, и мы вышли прогуляться и оглядеться. Немного погуляли во дворе, Аня поиграла на детской площадке, потом мы вместе обследовали магазины на первом этаже и по соседству. Я купила еды, мелочи для кухни — никогда не узнаешь, сколько всего надо, пока все не понадобится сразу и вместе. Я приобрела сахарницу, набор ложек, блендер для Ани, кухонные и банные полотенца, и прихватила симпатичную вазу для цветов. Далеко отходить от дома я пока боялась. Остальное заказала на дом с курьером: несколько смен одежды для Ани, себе халат, пару летних платьев и нижнее белье. Подумав, заказала себе набор кистей и акриловых красок, немного — основные цвета, холсты, растворитель, несколько альбомов и складной мольберт. Я понимала, что в случае проблем придется резко сниматься с места, и с собой я их не увезу, но очень соскучилась по рисованию. Когда еще будет возможность?
Когда все привезли, я перестирала вещи и развесила сушиться на балконе, туда же отнесла все для рисования, а когда уложила Аню на дневной сон, то и опробовала краски.
Руки дрожали от нетерпения. Как давно я этого не делала!
Медленным движением я нанесла краску на холст. Медитативное занятие. Во время рисования я всегда расслаблялась. Когда носила Анюту, начала рисовать во время осложнений и это здорово выручило.
Сейчас я рисовала пейзаж: коричнево-красноватые тона фона, гладь пруда, дерево на переднем плане с огненно-красной листвой. Несколькими движениями прорисовала рельеф на коре, серо-коричневые грозовые тучи.
Уход в пейзажи был намеренным.
Все, что со мной произошло, появилось в личном творчестве. Раньше рука была легче. Не знаю, в какой момент: после знакомства с Андреем, когда я нарисовала его в первый раз — тогда меня поразили его глаза, и я сумела передать его безразличие и темную пустоту во взгляде. Или позже… Когда при мне Андрей убил человека.
До этого я не смотрела в глаза умирающим людям.
Он был врагом, он угрожал мне, но это меня шокировало. Впервые увидела смерть так близко, видела, как меркнет внутренний свет в глазах и они превращаются в безжизненные стекляшки. Свет уходил из них вместе с жизнью. Жутко было осознавать, что это навсегда и представлять, что он чувствовал.
 
Это меня изменило. Потрясло.
Андрей был прав: я тонкая натура.
А пейзаж — это спокойно. Можно погрузиться в живопись, и не ждать, что неожиданно в портрете проступят его черты, или что-то напомнит о страшненьком прошлом. Мне хотелось контрастных цветов и глубины. Я прорисовывала травинки на переднем плане, налегая на бордовый и алый, когда пришел Андрей.
К счастью, он не задавал глупых вопросов. С бутылкой вина остановился в проеме балконной двери. Когда я обернулась через плечо, он смотрел на мольберт.
— Красиво, — наконец сказал он.
Какой-то он грустный, даже сердце тревожно екнуло. Не улыбается, не притворяется — уголок рта сильно отвис. Но он не лгал, Андрей любит, как я рисую. Мне нравится контраст и рваные, асимметричные линии.
— Спасибо.
В комнате вскрикнула Аня. Андрей обернулся, я бросила кисть и начала торопливо вытирать испачканные руки.
— Рисуй, — сказал он. — Я посижу.
Я несколько раз тревожно выглянула в комнату, но увидела, как Андрей достал дочь из кроватки и поднял на вытянутых руках, пока она не рассмеялась, и решила еще посидеть на балконе.
Драгоценные минуты отдыха. Одинокое материнство меня выматывало.
Уединиться мы смогли вечером, после десяти.
— Ты не устал? — Андрей наполнил мой бокал вином, мы тихо чокнулись и сели на кровати рядом.
Он покачал головой, хотя полдня возился с дочкой: кормил ее, играл и даже искупал вечером. Если в остальных вопросах он справлялся, то здесь мне пришлось ему помочь.
— Мне кажется, даже отдохнул, — ответил он.
Мы говорили шепотом, потому что дочь спала с нами в комнате и из света была только маленькая прикроватная лампа. Розово-белый балдахин над детской кроваткой надежно защищал Анин сон.
Андрей вдруг поцеловал меня в губы и улыбнулся.
Даже говорить перехотелось.
Я прижалась к нему, наслаждаясь каждым мгновением. Чувствовала я себя так хорошо… как ящерица на нагретом солнцем камне.
— Я знаю, что тебя душили в машине, — ни с того ни с сего прошептала я.
Эта мысль грызла меня последние полтора года. Особенно часто — в последние дни после встречи с ним. Думала об этом каждый раз, когда он обнимал меня или целовал.
Понадеялась, что он не разобрал мой шепот.
Стыдно. Стыдно за эти чувства. Уже в который раз.
Андрей начал гладить волосы, пока я плакала и дышала ему в шею.
Конечно, услышал.
— Откуда? — тихо спросил он.
Я долго молчала. Оторвалась от него, убрала бокал и сидела, глядя под ноги. Я не знала, хочу об этом говорить или нет. И больно, и точку поставить хочется.
— Мне сказали… — я сложила руки на груди и поежилась под пристальным взглядом. Андрею не нравилось, что мне это известно. — Люди Эмиля видели… Тебя считали мертвым. А через несколько месяцев Дина об этом рассказала…
Ее имя впервые прозвучало между нами.
Эта женщина — замужем и с детьми — находится в другом часовом поясе и давно считает его мертвым, но все равно стоит между нами, как чертов фантом.
— Ты ее видела? — нейтрально спросил он. — Она считает меня мертвым?
— Да, — я отвела глаза, не выдержала пристального, пробирающегося под кожу взгляда. Ему этот разговор одновременно и не нравился, и был любопытен.
В остальном лицо осталось непроницаемым. Если бы я не знала, никогда бы не подумала, как сильно он был к ней привязан. Решила бы, что он говорит о какой-то посторонней, едва знакомой женщине.
— И к лучшему, — буркнул он, и сам отвел глаза.
Я спрятала кисти под мышки, не зная, куда деться. Этот разговор вызвал чувство неловкости, но только у меня. Андрей держался как ни в чем не бывало.
Я вздохнула: что ж…
— Иди сюда, — сказал он, крепко обняв меня. С души рухнул камень. Всегда приятно, когда твою боль видят, пытаются забрать. — Все ведь хорошо, правда? Я ведь здесь.