Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (СИ)
Но это всё не то: мост! Где мост, я вас спрашиваю? Стрелецкая слобода, как выяснилось, сейчас находится в Замоскворечье. Ну и как, спрашивается, нам туда добраться? До переправы довольно далеко и если двигаться вдоль реки, в дефиле между крепостной стеной и берегом, велика вероятность напороться на мятежников или попасть под обстрел со стороны Кремля. Да, караул Тайницкой башни оказался не замешан в заговор, но кто даст стопроцентную гарантию, что никто из прочих стрельцов не участвует в перевороте? Или что сторонники Шуйских не сумели захватить часть укреплений и не устанавливают там прямо сейчас свои пищали, а то и артиллерию? Есть такой «закон подлости», и проверять его на собственной шкуре лишний раз не стоит: раз повезло, другой раз, третий — но рано или поздно везение может закончиться и произойдёт это, по тому самому «закону», в самый неподходящий момент.
Так что особого желания лишний раз подставляться ни у кого, думается, нет.
— Сотник!
— Слушаю, Великий Государь?
— Пошли кого-нибудь найти лодки. Будем переправляться на тот берег.
— Почто, Великий Государь, искать? Недалече самолёт стоит.
Всё, приехали… Это точно бредовые галлюцинации. «Стрельцы, пользуйтесь самолётами «Аэрофлота!»». А то и похлеще, что-то вроде «Доблестные сталинские, в смысле — царские — соколы в неравном воздушном бою уничтожили авиационную армаду Крымского ханства. Парашютировавшийся Салим-Муслим-гази-паша был захвачен в плен автоброневым боярским полком «Пересвет Селянинович» на танках «Змей Горыныч-34»…».
А мне-то уже показалось, что всё вокруг происходит на самом деле… Привык даже немного.
— Ладно. Где там этот самолёт? Пойдём, полетаем…
Идти пришлось недолго: обогнув несколько халабуд и пройдя вдоль довольно длинного забора, наш отряд спустился к самому урезу воды. От подножия башни этот участок берега был не виден, поскольку взору мешали постройки. А заранее подняться и обозреть окрестности из бойниц мне почему-то в голову не пришло. А зря: почти сорок метров высоты строения, да прибавить высоту склона — это же НП «мечта корректировщика»!
И тут я расхохотался так, что мои спутники даже остановились в удивлении. Моя младшая невестка, помнится, называла такой смех «реакцией на стресс». Над кем же посмеяться, если не над собой!!! Сморчок старый, в панику впадать наловчился? Видать, не хочется помирать на девяносто шестом году-то?! Ишь ты, понапридумывал себе: «бред, царские соколы и танки «Змей Горынычи»». А дудки!
Вот он, самолёт образа тысяча шестьсот какого-то года: приткнулся у бережка преспокойненько. Двое босых мужиков отнюдь не богатырского сложения в закатанных штанах, сидя на краю жердевого настила, увлечённо играют в кости, поочерёдно пристукивая глиняным стаканчиком по подложенному куску кожи. Вода тихо плещется по толстым деревянным плахам полупритопленных бортов и пропитывает давно потемневший провисающий канат.
— Эй, на пароме! Чего сидим, кого ждём? Нас? Так уже дождались!
Дядьки неторопливо поднялись, скидывая колпаки, дежурно поклонились:
— Здрав будь, боярин! Угодно в Заречье слётать? Так мы мигом! Со всем нашим старанием по твоей воле!
— Как стоите, смерды! — Похоже, Зернину не понравилось слишком вольное, на его взгляд, поведение перевозчиков. — Великий Государь перед вами! Ишь, распустились!
— Госуда-арь?! — Бухнулись мужики на колени, закланялись, касаясь земли. — Смилуйся, прости, Великий Государь! Не признали! Как же так вот — явился неведомо, без бояр, без рынд, без поезда[5]?! Мы людишки мизинные, зрим тебя впервой!
Ну, прямо как стрельцы давеча. Что за порядки такие: на карачках ползать? Надо будет с этим делом как-то радикально разобраться. Но — позже. Не до того: того и гляди злые дядьки поймать могут, а потом сожгут моё новое тело и из пушки стрельнут.
— Подымайтесь-подымайтесь! Довольно поклоны бить! Недосуг нам: в Стрелецкую слободу спешим. За сколько отвезёте?
Начавшие было вставать паромщики вновь кинулись на колени:
— Смилуйся, Великий Государь! Да разве можно с Помазанника плату требовать! То нам честь великая, и чадам нашим, и внукам-правнукам!
— Я кому сказал: подымайтесь! Звать-то вас как?
— Епишка я, холопишко твой, Великий Государь, из черносошных. А это — брательник мой меньшой, Сысойка. Попустительством Господним перевоз тут содержим для людишков.
— Ну, раз перевоз держите, так перевозите. Сколько ждать-то можно?
— Слушаем, Великий Государь! Изволь на самолёт ступить своей ноженькой! Сысойка, убей тебя гром, ну-ка, устели рядном, дабы Государю Димитрию Иоанновичу сапожек не намочить! Да жи-ив-во!
Ну, рядном, так рядном. Раз тут принято о царях заботиться — ничего не поделаешь. Дождался, пока тот мужик, что помоложе, приволок из-под соседнего навеса свёрнутую рулончиком мешковину и покрыл ею жердяную палубу парома.
— Ну что, стрельцы, пошли, что ли!
Как только наш маленький отряд оказался на борту плавсредства — хотя ещё вопрос: можно ли считать «бортами» простые неструганные перила вроде тех, которыми снабжают в наших деревнях мостики через ручьи — держащие самолёт на привязи верёвки были сдёрнуты с вбитых в берег колышков. С натугой навалились на шесты паромщики, отправляя нас в плаванье в Замоскворечье.
Речное течение надавило на погружённую в воду плаху, натянулся канат и паром неспешно заскользил наискосок к противоположному берегу.
Братья-перевозчики, стремясь ускорить переправу — как же! Самого царя везут! — подхватили с настила толстые сплющенные дубинки с продольным вырезом в центре, чем-то напоминающие укороченные песты, какими во времена моего деревенского детства бабы в ступах толкли крупу в толокно. Накинув их на канат, мужики принялись изо всех сил подтягивать его. Паром, действительно, стал двигаться немного шустрее.
— Вот что, Елпидифор, — обратился я к старшему, — фамилия у вас с братом есть? Или кличка какая? А то мало ли на Руси Сысоев да Епишек? Вы мне помогли, а царю в долгу быть нельзя. Знать хочу, кому обязан.
— Мокрые мы по-уличному, Великий Государь! — Не прекращая работы, ответил паромщик. — Только ничего, царь-батюшка, ты нам не должен: честь великая твою особу везть! — Тут он всё-таки оторвался от каната и низко, в пояс поклонился.
Ну, на колени не плюхается — и то хорошо. А то непривычно мне это. И, честно сказать, неприятно. Не барское у меня воспитание, а самое, что ни на есть, крестьянско-пролетарское. «Сосед» мой по телу что-то вовсе прижух, только помогает понимать речь окружающих и самому отвечать на понятном им языке. Да ещё и движения, осанка у тела моего остались прежними, гордыми и, я бы даже сказал, величавыми. То-то я смотрю — при взгляде в мою сторону стрельцы постоянно норовят подтянуться, браво выпятить грудь и принять бодрый вид.
— Что вы с братом верность мне, Государю, проявляете, это похвально. И что чести хотите, а не денег — тоже верно. Запомни, Елпидифор Мокрый: за Богом молитва, а за царём служба — никогда не пропадают! Нынче боярин Василий Шуйский с родичами своими сам решил царём стать. На меня напал, убить хотел, слуг моих верных многих порешил.
— Да как же так, Государь! Как он вор, насмелился! — Возмущенно закричали оба перевозчика, побросав канат. — Статочное ли дело! Что ж делать, царь-батюшка?! Вели — живот за тебя положим!
— А вот что: как свезёте нас за реку, возвращайтесь назад. Кого на берегу встретите — каждому о злодействе Шуйского поведайте. А те пусть другим передадут. Чтобы вся Москва, вся Русь об измене знали. И пусть все ведают: не убили меня, по Божьей воле спасся. И в скором времени вернусь в Кремль, карать предателей. Кто же иное скажет — тот лжец, а то и лазутчик изменников. Того приказываю хватать и под замок сажать. А если на перевоз ваш выйдут какие-нибудь иные мои люди: стрельцы ли, или дворяне, или ещё какие воины — по слову моему везите вслед за мной. Пусть ищут меня на Замоскворечье, в Стрелецкой слободе.
— Слушаем, Великий Государь! Всё свершим, яко велено!