Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (СИ)

— Яз, Великий Государь Димитрий Иоаннович, суть холопишко твой, Петрушко Сухов, Иустинов сын, жилец[13] по московскому списку от отчич! Батюшка мой твоим, Великий Государь, блаженной памяти братом Великим Государем Фёдором Иоанновичем усадьбишкою на Всполье за Болвановьем за службишку верную пожалован, коей за преставлением его ныне старшой мой брат Микифорко володеет.
— Сухов, говоришь… Х-хем! — Почти с киношной интонацией хмыкнул Лжедмитрий. — А чего ж ты, Сухов, этого хлопца привёл? Я поручение Зернину давал, а он над стрельцами начальник, а не над жильцами?
— Не вели казнить, Великий Государь! — Жилец вновь бухнулся на колени. — Але ж Евстафий Никитич ныне весь ныне в трудах да сутолоках, людишек верных подбирает в сотню, вот мне и велено было!
— Кому сказано: поднимись! Не по делу нечего на колени падать. Не люблю. Ну?!
И царь обратился уже ко мне:
— Видал я тебя вчера. Молодец, неплохо действовал. Тебя как звать-то?
— Степаном крестили, Великий Государь!
— Степан, значит. Хорошее имя, знаменитое… А скажи-ка ты, Стёпа: кто тебя с фугасом обращаться научил, петард который? Я ведь заметил, толково ты с ним управлялся: и направил той стороной, какой нужно, и фитиль правильно запалил… Ладно бы ты взрослым воякой был — так и из них мало кто взрывному делу обучен. Так откуда это у тебя?
Ну, врать мне уже не привыкать, теперь главное не запутаться в «показаниях»…
— Отец мой, Тимофей Степанович, орловским пушкарём был, он с порохом и научил обращаться. Говорил, в жизни всё может пригодиться. Вот и пригодилось, Великий Государь…
— Говоришь, отца Тимофеем звали? — Царь внимательно всмотрелся в моё лицо, буркнул что-то под нос (мне послышалось только «тот моложе»[14]) — Ну, раз был пушкарём, то и ты отныне Пушкарёвым будешь называться. — И, слегка промолчав, добавил:
— Фамилия такая… А чему ещё тебя отец учил?
— Да всякому понемножку. Как пушку чистить, как заряжать да на цель наводить — знаю. Самому пальнуть, правда, не довелось, брехать не стану. Как гранаты да те самые фугасы снаряжать и взрывать, как чёрный порох от сырости хранить — тоже знаю. Ещё умею окопы копать и землянки строить[15], но для того лопата хорошая нужна и топор тоже. Ну и на лошади скакать тоже умею. А больше по военной части, пожалуй, и ничего, Великий Государь… Дмитрий Иоаннович…
— Ну что же… Уже кое-что. А грамоту знаешь ли, Степан Пушкарёв?
И что тут ответить? В той, иной моей жизни, закончил десятилетку, потом, после госпиталя в сорок третьем году направили в военно-инженерное училище, выпустили младшим лейтенантом, в послевоенные годы проходил профпереподготовку на разных курсах… Писал без ошибок. Но это тогда, при Советской власти. А вот начертаниям всяких «уставов» и «полууставов» семнадцатого века меня никто не учил, да и букв в средневековой русской азбуке, кажется, больше, чем даже в пред-революционной: там всякие «яти» и «еры» читать не мешают — понятно, где какое слово напечатано…
— Да как сказать, Государь… Буквы различаю, но не очень. Считать в уме — могу…
— Считать, говоришь, можешь? А ну-ка, сосчитай, сколько будет, если к семнадцати прибавить… Скажем, четыре?
— Двадцать один, Государь.
— Верно. А на сколько частей двадцать один можно разделить, чтобы без остатка?
— Можно на три — по семь или на семь — по три.
— Смотри-ка, соображаешь! — Улыбка на лице царя стала ещё радостнее.
— Сухов! Ты мне прямо-таки Пифагора привёл, хвалю! Не ожидал!
Жилец, не падая на сей раз на колени, склонился в поясном поклоне:
— Благодарствую, Великий Государь, за слово ласковое!
— Не за что. Заслужил. — И снова ко мне:
— А ну-ка, «Пифагорушка», давай-ка ответь на задачку потруднее. Допустим, нужно взорвать фугас под крепостной стеной, как было при взятии Казани моим батюшкой царём Иваном Васильевичем[16]. Для этого нужно прорыть под стену подземный ход, длиной, скажем, в сто пятьдесят сажен. Один землекоп за день вынимает земли размером одна сажень в длину, одна в ширину и одна в высоту. Понимаешь пока?
 
— Понимаю, Великий Государь.
— А раз понимаешь, так посчитай: сколько потребуется землекопов, чтобы выкопать этот ход, скажем, за три дня?
Да, задачка посложнее — но не намного.
— Если по математике считать, Великий Государь, то пятьдесят землекопов. Но если на самом деле — то ничего не получится.
Московский самодержец в удивлении уставился на меня:
— Это отчего же не получится-то?
— Так ежели полсотни людей канаву поверху копают — это одно. Их можно рядышком друг с другом поставить. А в подземный ход, особенно в самом начале рытья, много народу просто не влезут, там один-два человека рыть должны, ещё столько же — землю оттаскивать, и каждый час придётся людей сменять, чтоб передохнули на свежем воздухе. А если пять десятков сразу в выкопанный ход загнать — так они и вовсе позадыхаются и сомлеют. Потому минные галереи быстро выкопать не получается. — Ну да, про минную войну времён первой осады Севастополя нам в училище тоже рассказывали…
Царь помолчал, внимательно глядя на меня. Непроизвольным движением он приблизил руку к лицу и принялся покусывать кончик белого гусиного пера. Спохватившись, бросил его на стол и на прикрывающей тот ткани стало расплываться небольшое тёмно-бурое пятнышко чернил. Монарх сплёл пальцы рук, постукивая большими друг о дружку.
— Что ж, Степан, рассуждаешь ты толково. Видно, умён был батька твой, раз научил не только повторять чужие примеры, но и самому головой соображать. То дельно… А ты, Пётр Устинович — переключил Лжедмитрий снимание на Сухова — силён ли в грамоте и счёте?
— По правде сказать, Великий Государь, совсем не силён. Имя своё крестильное на грамотке нарисовать могу, але ж не зело лепо выходит. Да сребришко в кишене счесть обучен. Так ведь наше дело — сабелькой тебе, Великий Государь Димитрий Иоаннович, служить, а коль та грамотка потребна станет — на то завсегда писарчук али подьячий какой сыщется, чай, на Москве живём, народишку много толкётся.
— За верность да правду — хвалю. А вот за пустомыслие — нет. Грамота нам от Господа через равноапостольных Кирилла и Мефодия Руси дана и пренебрегать ею — грех! — Царь погрозил молодому жильцу пальцем.
И снова обратился ко мне:
— Так ты, Степан, говоришь, горазд верхом ездить? Или прихвастнул?
— Умею, Государь! — Ну ещё бы! Я же из казачьего рода, да и военную службу в двадцать третьей кавалерийской дивизии начинал, от Кавказа до Донбасса немцев гнал, пока самого снарядом не приголубило, да в госпиталь не загремел, после которого пришлось переквалифицироваться в сапёры. А куда деваться? Родина приказала выучиться на офицера — выучился, и вплоть до хрущёвского разгона армейских кадров погоны со звёздочками носил. — Вот только коня у меня нету…
Монарх вновь усмехнулся:
— Это не беда. Коней у меня много, царь я или не царь? Мне полагается. Так что послужишь пока что при них.
— Вот что, — снова обратился он к Сухову. — Сейчас в приёмной горнице скажешь, чтоб его, Степана Пушкарёва, в списки служащих в Кремле записали, да выдали бирку, как у тебя, чтобы мог с поручениями в город выходить и беспрепятственно возвращаться. И ещё передай, чтобы и тебя, и его внесли в другой список, по которому за казённый счёт грамоте и разным иным наукам вас позже обучать станут. Такова моя воля, Руси толковые да учёные люди во как нужны! Сейчас не только саблей — головой служить надобно! А затем сведёшь парня на Конюшенный двор, пусть там его к делу пристроят, да приглядятся, толков ли, прилежен ли в работе. А со временем, глядишь, и поднимется.
Поняли ли меня?
— Поняли, Великий Государь! — ответили мы одновременно.
— Ну, так ступайте!
И мы, кланяясь, сперва попятились, а потом, развернувшись, выскользнули за дверь царской рабочей горницы…
[1] Неделя — воскресенье. По воскресеньям было не принято заниматься работой, кроме необходимой по хозяйству, отсюда и пошло: «не делать — неделя».