Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (СИ)
В весеннюю распутицу сорок третьего меня первый раз пулей приголубило как раз, когда из тылов полковых к своим топал… Ну, как топал? Правильно сказать — неспешно перемещался. А как быстрее, если грязь выше колена хлюпает, в голенища залилось столько, что ног не поднять — сапоги утонут. У нас, кавалеристов, не в пример махре пехоцкой, сапоги яловые были, не говнодавы с обмотками. В обмотках конём шенкелями управлять неудобно, факт. Но воевали мы тогда пеши, конский состав на передний край не выводили: куда лошадок в окопы, да ещё в такие, где впору заплывы устраивать, как на Московской Олимпиаде?
В тот раз волок я ребятам с эскадрона провиант. Здоровый такой мешок с буханками! Расщедрились снабженцы, напекли как-то. Благодарность им огромная, потому как мы к тому времени уже пять суток без жратвы, считай, позицию держали. Ну а как харч до полковых тылов довезти, если ни машина, ни телега не проедут? А на солдатских спинах много не принесёшь, так что, понятное дело, до переднего края и вовсе ничего почти не доходило. А тут вот отыскалось. Мешок буханок я волоку, второй мешок — колченогий ефрейтор Михельсон, почтальон наш, письмоноша. Между прочим, несмотря на происхождение — доброволец. В полк попал из госпиталя, а до того провоевал с винтовочкой от Киева до Моздока. Доктора ему два пальца на ноге оттяпали и полагалась по этому случаю отставка. Но мужик — уж не знаю, кого он там убеждал, как, — но добился, что послали в войска, хоть и не на строевую должность. А вы говорите — еврей. К евреям я вполне имею уважение, как и к другим народностям. А вот жидов не люблю, вне зависимости от их национальности! Словом, тащили мы те мешки на плечах, оскользаясь постоянно. И так уж вышло, что не дотащили. Там и оставалось-то до хода сообщения метров сорок от силы, когда ганс со всей своей фашистской дури лупанул из дежурного пулемёта. Одна очередь. Но нам обоим хватило. Мне-то ладно, пуля руку ниже подмышки прошила, а вот почтарь наш с тех пор разве что ангелам депеши доставляет. Вот так вот в жизни-то бывает…
Гр-рах! Гр-рах! Гр-рах! Гр-рах!
Что-то зачастили хохляцкие гармаши[3], да и взрывы заметно приблизились. В задницу себе те снаряды засуньте, ушлёпки! А лучше — своим киевским хозяевам. Хотя там в Верховной Зраде такие недолюдки, что только удовольствие получат. Тьфу!
Ничего, придёт час — наши им пропишут Могилёвскую губернию. Будут болтаться недолюдки, как полицаи-каратели в ту войну. У меня двое внуков и правнук в ополченцах, они не оплошают, не опозорят фамилии. Умновы всегда не из последних были! Дед мой крест за Плевну заслужил и медаль, когда братушек из Туреччины вызволял, отец на Империалистической Георгиевской медалью награждён, а в Гражданскую за храбрость — кожаной курткой и офицерскими сапогами. Орденов тогда давали мало, да и орден — штука такая, что в холод не согреет, и есть ты его не станешь. Потому многие красные герои норовили вместо украшения на грудь выпросить что посущественнее и полезнее в хозяйстве. Так что порода у нас не из последних. И внуки, верю, не подведут меня, старого!
Ну да, старый я, факт. Всяко старше Тёркина: это ж он грозился, мол, «большой охотник жить лет до девяноста». А я этот срок уже на пятилетку перекрыл, так-то…
Пожил. Работал всю жизнь честно: после демобилизации в депо пошёл, паровозы ремонтировать, а в первый же отпуск съездил на Донбасс, привёз оттуда себе супружницу — ту самую Мелиту Филипповну, с которой с того самого новогоднего подарочка памятного несколько лет переписывались. Красавица она у меня была в те поры: косы чёрные блестят, будто из антрацита выточены, кожа смуглая, лицо — ровно у статуй, которые мы видели в Эрмитаже, когда в Ленинград ездили к дружку моему Стёпке Ртищеву[4]. Я ведь его из виду потерял в январе сорок четвёртого после боёв под Знаменкой, когда мы Манштейна с его майнштенятами на нуль множили. Его тогда в санбате оставили, как легко пораненного, а меня в тыловой госпиталь аж в сам Ростов укатали. А после лечения засунули славного бойца-кавалериста в миномётчики, где и довелось довоёвывать. А тут глядим как-то телевизор, передачу «Клуб фронтовых друзей — «Победители»»: глядь — а Стёпка в студии сидит! Постарел, конечно, но вид такой же бравый! На кителе парадном капитанские погоны блестят. Он-то всегда пофорсить любил, когда возможность выдавалась. На позициях или в походе, конечно, франтом не походишь, но как только на отдых и доукомплектование нас в тылы выводили — так он чуб начешет, фуражку с синим околышем из вещмешка вынет, довоенную ещё, с козырьком блестючим, сапоги как зеркало чёрное надраит — ну, смерть девкам! Так я в тот же день на телевидение в Москву письмо отправил: дескать, так и так, углядел на вашем экране боевого товарища, и теперь нужен мне егоный адрес, где сегодня обретается герой Отечественной бывший кавалерист славного Пятого гвардейского казачьего корпуса! Так с тех пор мы с Ртищевым списались и каждый год к друг дружке ездили. То я к нему в Ленинград, то он ко мне в Луганск.
Вот только как перебрался он к внучке в Москву в девяносто третьем — так связь и оборвалась. Уже год спустя на мой адрес письмо пришло от той самой внучки с чёрной вестью: погиб капитан в отставке Ртищев в те дни, когда Ельцин в России свою власть захватывал. Два дня его по больницам и моргам искали, пока не нашли: смерть от кровоизлияния в мозг наступила, в метро подобрали после того, как ОМОН на людей напустили[5]. Вот так в жизни и бывает: на фронте выжил, а в центре столицы от руки какого-нибудь русского Ваньки погиб…
Я ж, как по мелитину совету после депо в институте на инженера выучился, хоть и трудновато было для меня, с моими-то семью классами, — попал по распределению на Луганский паровозостроительный, бывший Гартмана. Эх, как вспомнить, сколько локомотивов наладили мы в путь по железным дорогам — душа радуется! И паровозы, а когда им срок пришёл — и тепловозы и проектировали, и до ума доводили до самых моих проводов на почётную пенсию. Ещё в советское время было: провожали торжественно, в Доме культуры, на сцене под бархатным знаменем, с цветами и грамотами. Потом я в тот ДК частенько приходил: вёл с детворой технический кружок. Вон, на книжном шкафу модель локомотива «Иосиф Сталин», действующая, между прочим! Заливаешь в котёл воды, в топке спиртовку запаливаешь — сам спирт в тендере закачан, и подаётся по трубкам с помощью электромоторчика — и через десяток минут пар до мерки поднят! Крючочком стопор тормоза сдвигаешь — и по-о-ошёл! Чух-чух-чух-чух! Давай только зелёную улицу!
Чух-чух-чух-чух-чах-гр-рах-гр-ах ГРРРРАХ!!!
Паровоз слетает с рушащегося книжного шкафа, сыплются на пол разноцветные томики: «Живые и мёртвые», «Искры», «На сопках Маньчжурии», «Шипка», «Баязет», «Фаворит», «Пётр Первый», «Азов»… Вспышка огня опаляет переплеты, раскрывшиеся в падении страницы, которые тут же скукоживаются, чернеют. Чёрная рваная железина осколка направленная многотонной энергией взрыва, летит, не сворачивая, прямо в лицо…
«А своего-то говорят, и не услышишь» — отчего-то очень спокойно всплывает в голове.
Сыплющиеся с серванта хрустальные бокалы звенят тревожными колоколами…
[1] Фамилия изменена
[2] С конца августа 1941 по март 1946 территория Ирана (Персии) была совместно занята войсками Великобритании, Австралии и СССР («Operation Countenance»). Шах Реза Пехлеви был свергнут как союзник Третьего Рейха и на престол сел его брат Мохаммед. Операция проводилась с целью обеспечения безопасности иранских нефтяных месторождений и налаживания путей снабжения СССР британскими и американскими военными грузами. Большая часть советских войск была выведена на советскую территорию с конца осени 1941 до лета 1942 и в дальнейшем принимала активное участие в Битве за Кавказ и дальнейшем контрнаступлении.
[3] Артиллеристы. От «гармата» — «пушка»
[4] Фамилия изменена
[5] Исторический факт
1