Воспитанник орков 1 (СИ)

— А что потом?
— Когда перестали поселения еду возить, стала столица потихоньку вымирать. Кто разбежался, кто от голода умер. Наверное, — вздохнул Карагон, — кое-кто и людоедствовал.
Данут кивнул. Про людоедство он знал не понаслышке. Был случай на его памяти, когда судно поморов оказалось затерто льдами, да так, что ни туда, ни сюда. Вмерзли в льдину, дрейфовали. А когда провиант кончился, пытались рыбу ловить, но рыбы не оказалось. Поначалу терпели, а потом начали другу друга есть. Вначале сожрали самого слабого — тот сам себя предложил, потом начали жребий метать. За полгода дрейфа от сорока человек осталось пятеро. Этим повезло. Случился попутный ветер, пристали потом к своему поселку. Но лучше бы им тоже умереть. Никто их не осудил, в лицо не плюнул. Кто мы такие, чтобы осуждать? Как знать, не станешь ли сам людоедом, окажись сам в такой ситуации? Только вот, никто не хотел иметь дело со спасшимися. Ни в коч вместе с ними сесть, ни на праздник позвать. Даже жены со спасшимися мужьями спать не хотели, забрали детей и ушли. Так ведь не только им, но и детям клеймо на всю жизнь — вот, мол, идет сын людоеда! Вроде, не виноваты мужики ни в чем, а кругом виновны. Один, помнится, руки на себя наложил, а другие ушли куда—то. С такой ношей среди людей не жить.
Отогнав мысли, снова начал прислушиваться к рассказу.
— Людей не стало, начали дома рассыпаться, — продолжал повествование Карагон. — Ветер с дождем, солнце. Но камень — штука прочная. Будь это кирпич, давно бы все в прах рассыпалось.
— И откуда ты все знаешь? — подивился Данут.
— Дед у меня сильно умный был, — с толикой гордости поведал возчик. — Профессор. Весь чердак старыми книгами завален. Выбросить — рука не поднимается, а купить — никто не купит. У нас когда—то свой университет был, пока городские власти не решили, что не нужен он нам. Вот, есть школа грамоты, есть коммерц—училище, оно и хватит. Кто учиться хочет — пусть в Скаллен едет, к гномам. Университет, он больших денег требует, а профиту пшик. Да и студенты народ несерьезный. Они и пиво среди бела дня пьют, дебоширят, чужих баб уводят. Добро бы, насовсем, а то на время. Уведут, попользуются, а потом обратно ведут. Мол, забирай. И куда ты потом, с такой бабой?
— И что с нею делать? — невинно осведомился Данут.
— А что делать? Побить раз—другой, да и жить дальше. Ежели, конечно, снова не загуляет. А во второй раз загуляет — гнать ее надо, поганой метлой! Э, ты че на меня так глядишь? — оторопел Карагон. — У меня студенты бабу не уводили. Я когда женился, университет уже закрыли, студентам под зад мешалкой дали. И профессоров разогнали. Кому повезло, тех в коммерц—училище определили, а остальных — кого куда. Ну, тем, кто постарше, вроде моего деда, им город пенсион назначил — векшу в месяц. Не весть, сколько, но на жизнь хватало. Бывало, что он и нам помогал.
Данут не представлял, как можно прожить на одну векшу в месяц, да еще кому—то помогать, но на всякий случай сказал:
— Повезло тебе с дедом.
— А то! — вскинулся Карагон. — Он, как из университета поперли, ослеп с горя, книги читать не мог. Зато языком болтал, будь здоров. Я про столицу от него много раз слышал, так и запомнил. Бывало еще, придет к нему старый друг — тоже из профессоров, Мак Цвят, да как начнут деды целый вечер бухтеть — что да и как! Мой говорит — люди там жили, построили империю, но не сумели удержать ее в рамках, а друг ему — не люди, мол, а орки. Дескать, в старопрежние времена, орки свою — как там, слово такое хитрое? — Цевеклезация, севилезация? Тьфу, не выговоришь. Раньше—то я это слово помнил. Что—то такое, что только люди создать могут. Мол, когда возникает государство, письменность, законы, а ремесло отделяется от сельского хозяйства. Так вот, орки создали такое вот дело — ну, цивилизацию, людей, эльфов и гворнов объединили, а потом случились природные катаклизмы — не то луна не туда ушла, не то звезда с неба упала — не в то ли болото, через которое мы проезжали?, стало темно и холодно, отчего все и разбежались в разные стороны. Иной раз так друг на друга орут, того и гляди, за клюшки схватятся. Разойдутся за полночь, неделя пройдет — снова к нам Цвят прется, снова они с дедом спорят. А ведь о чем спорили—то?! О том — сходен или не сходен орочьий язык с человеческим!
 
— И что? — искренне заинтересовался Данут.
— Пришли к выводу, что оба языка произошли от какого—то другого, более древнего. Мол, много общих слов, только измененных. У орков звуки получаются гортанными. Дескать, орки умеют извлекать горловые звуки, а люди нет. У нас голосовые связки по—другому устроены.
— А эти ученые дедушки не решили, что люди и орки — родственники? — скривился юноша.
— Ну, до такого они не дошли, врать не стану, но очень много общего. Скажем — у нас и у орков есть общая привычка — рукопожатие. Только они руки не жмут, а прикасаются.
— А что еще?
— А вроде, больше ничего, — попытался развести руками возчик, но поморщился от боли. — Сам дед орков в жизни не видел, а я с ними только в бою встречался. Ну, иногда на переговорах. Язык еще туда—сюда, а обычаи... Дед говорил — вот, если бы кто из людей у орков пожил, много бы интересного для научного мира мог поведать. Можешь себе представить, чтобы кто—то у орков жил?
— Бр—р, — передернуло Данута. Пожить у орков — такое в самом страшном сне не приснится. Как может нормальный человек попасть к оркам? Только, если угодит в плен. А там...Уж лучше сразу умереть. Но у орков легко умереть не получится. Хорошо, если умрешь на третий—четвертый день, но есть у них мастера, умеющие растягивать человеческую смерть на месяцы.
Чтобы хоть как—то отвлечься, Данут сказал:
— Был у меня знакомый профессор, из гномов. Большой спец по оружию.
— Уж не мэтр ли Байн? — оживился возчик.
— Он самый, — изумился Данут. — Ты его знаешь?
— А как же. Я же тебе говорил, университет у нас был. Профессора туда—сюда шастали. Наши в Скаллен, ихние к нам. То они у нас своих студиозов учат, то наши у них. Лет пятьдесят назад, когда дед еще в силе был, ездили они сюда, в Чинкварт. Я—то мальцом был, увязался за ними. Видел разбитых истуканов — ну, те статуи, которые жрецам ставили. Посмотришь — жуть берет. Поле огромное, а на нем битые головы, ноги. Видимо, когда жрецов свергли, кинулся народ статуи колотить. А дед по руинам бродил, пытался какие—нибудь надписи отыскать, да где там! Если что было когда—то, давно осыпалось. А гном оружие пытался найти — вроде, нашел какие—то каменные наконечники. Даже не каменные, а такие, словно бы из стекла. Острые, бриться можно. Но мэтр сказал, что это древнейшие наконечники для копий, каких нет ни в одной коллекции. Счастлив был, словно младенец, которому пеленки поменяли.
— А сколько лет этим развалинам?
— Да кто его знает? — повел плечом Карагон. — Дед с Цвяхом спорили — один говорил три тысячи, другой — все пять. У каждого свои доказательства были, но один другому не верил. А мэтр Байн считал, что не больше двух тысяч. Мол, в хрониках гномов что—то об этой империи сказано. Что ее жрецы с гномами какие—то дела делали. Вроде бы, гномы им собирались железо продавать, но не нашли ничего, чтобы самим покупать. Но гномы в империю пришли, когда она уже разваливаться начала. Ни зерна не было на продажу, ни чего другого. Так гномы ни с чем и ушли, но записи сделали. Мэтр обещал деду копии со своих летописей снять. Вроде бы, даже и снял, и привез, но тут у нас перемены настали. Университет закрыли, дед ослеп. А как ученых и студентов разогнали, то кому дело до древней истории? Может, валяются где—нибудь бумаги на чердаке, если их мыши не съели. Дедовы книги я в коробки сложил, а бумаги просто в тюки увязал.
— Интересно бы посмотреть, — в раздумчивости проговорил Данут, которого почему—то заинтересовали руины. А главное — причины, по которым погибла целая империя. Не может такого быть, чтобы она рухнула в одночасье.
— А давай я тебе все дедовские бумаги отдам? — предложил вдруг возчик. — Чего они на чердаке пылиться будут? Ты парень молодой, может, ученым станешь.