Купеческий сын и живые мертвецы (СИ)

— Что же, можно и присесть. — Валерьян недобро усмехнулся, опускаясь на стул. — Хотя сидеть ли, стоять — разница невелика. Пифагоровы штаны на все стороны равны, правда, братец?
Странное дело: при этих словах на лице Ивана возникло выражение полного непонимания. Потом он нахмурил лоб, слово бы силясь припомнить что-то, затем коротко улыбнулся:
— Ах, ну да: мой учитель геометрии когда-то пытался мне это втолковать. Но не о том сейчас речь. Так где же тот гримуар, который помог тебе поднять из могил покойников с Духовского погоста?
Софья Кузьминична не сдержалась — издала потрясенный вздох при этих словах. Однако ни Иван, не Валерьян не обратили на это никакого внимания.
— Я не понимаю, о чем ты ведешь речь, — ответил Валерьян спокойно — но как-то слишком уж быстро. — Но готов над твоим вопросом подумать. Вот только и у меня к тебе будет вопросец: что все-таки произошло с моим дядей Митрофаном Кузьмичом? Или — ты по-прежнему станешь утверждать, что этого не знаешь, братец?
В голубых глазах Ивана при этих словах словно бы огонь вспыхнул — Софья Кузьминична ещё никогда не наблюдала у своего племянника такого выражения глаз. А потом — губы его искривились в усмешке, которая глаз его совершенно не затронула: в них плескалось ярость.
— Полагаю, — произнес Иван, — пора нам разобраться с тем, кто и с кем у нас в родственных связях состоит. Правда, тетенька? — Он повернулся к Софье Эзоповой, и та отметила: в глазах племянника ярость на миг сменилась сочувствием, пожалуй что — даже жалостью.
И Софья Кузьминична поняла: всем уверткам — конец. Да ей и самой все эти увертки надоели — за столько-то лет!
— Правда, — кивнула она — обращаясь при этом не к Ивану, а к Валерьяну. — Хотя, надо думать, Мавра Игнатьевна уже успела тебя, друг мой, на сей счёт просветить. 
Валерьян и бровью не повёл.
— Вы правы, маменька. — На последнем слове он сделал насмешливый акцент. — Мавра Игнатьевна поведала мне о том, как много лет назад она произвела на свет ребёнка — мальчика. И как вы, остававшаяся в браке бездетной, решили этого ребёнка признать своим — раз уж отцом его был ваш супруг, Петр Филиппович Эзопов. Хотя присутствующий здесь господин Алтынов всё же приходится мне братом. Только не двоюродным, а сводным — в свете последовавших затем событий.
И на сей раз уже сама Софья Кузьминична проявила полную индиффирентность — только плечами пожала. Но тут в разговор снова вступил её племянник Иван:
— Де-факто, возможно, ты и прав, — сказал он, и у Софьи Эзоповой вновь зародились сомнения: да тот ли это Иванушка, который даже гимназию окончить не сумел? — А де-юре — нет. Какие бы отношения ни связывали сейчас мою матушку и Петра Филипповича Эзопова, с юридической точки зрения они — не муж и жена. Да и будь они даже обвенчаны — это всё равно ничего бы не меняло.
— Ну да, — Валерьян саркастически искривил губы, — братом ты меня всё равно бы не признал.
— Не признал бы, верно. Но отнюдь не из-за каких-то своих фанаберий — просто из нежелания искажать истину. Мавра Кузьминична открыла перед своей смертью всю правду — насчет того, кто был твоим настоящим отцом. Так что — никакой ты мне не брат. Ты ведь помнишь, что писал Пушкин своему дяде Василию Львовичу?
Нет, нет, вы мне совсем не брат;
Вы дядя мне и на Парнасе.
Молчание, которое повисло в воздухе, показалось Софье Кузьминичне тугим и упругим, как надутый воздухом гигантский монгольфьер. Длилось оно минуту — не менее. Но этого времени Софье Эзоповой всё же не хватило, чтобы вникнуть в смысл того, что сказал её племянник. А вот Валерьян — тот явно что-то уразумел. И, очевидно, это разумение проняло его до самых печенок. Или, быть может, его доконало упоминание поэта Александра Пушкина, стихи которого Валерьян с самого детства на дух не переносил. Но только приемный сын Софьи Кузьминичны внезапно вскочил со своего гамбсовского стула. После чего схватил его за одну ножку — откуда только силы взялись, стул-то бы тяжеленный! — и швырнул его в Ивана Алтынова, который только что назвал его дядей.
   
Глава 22. Перевод с латыни
 
1
Иван уловил движение своего мнимого кузена, на деле приходившегося ему дядей. И даже успел податься чуть в сторону — в попытке уклониться от брошенного в него стула с цветной гобеленовой обивкой. Но, когда б ни тетенька Софья Кузьминична, вряд ли это спасло бы купеческого сына. Гамбсовский стул если бы и не раскроил ему череп, то наверняка оглушил бы, а то и серьёзно покалечил. Однако тетенька внезапно проявила такое проворство, какому могли бы позавидовать и гораздо более молодые женщины.Софья Эзопова метнулась к своему племяннику, самоотверженно подставляя под удар самое себя, закрывая его от брошенного предмета мебели. И, поскольку Валерьян целил Ивану в голову, а тетенька была чуть ли не на пол-аршина ниже Ивана ростом, стул угодил ей гнутой ножкой в плечо. После чего — уже на полу — развалился: от него отпало обтянутое гобеленовой обивкой сиденье, а потом вывалилось что-то ещё. Однако что именно — Иван разглядеть не успел. Ему стало не до подобных мелочей.
Софья Кузьминична издала громкий болезненный стон и осела на покрытый персидским ковром пол. Даже сквозь теткино платье Иван увидел, что её правая ключица искривилась — словно бы вдавилась внутрь. Но — купеческий сын разглядел это за долю секунды, потратив на тетеньку лишь миномётный взгляд. Он удостоверился, что она жива и даже сознания не потеряла, так что — к Софье Кузьминичне он не ринулся. Да что там — он через свою упавшую тетеньку попросту перескочил, когда с яростным воплем бросился на мнимого кузена.
Валерьян, однако, не намерен был отступать. Схватив с умывального столика фарфоровый кувшин с водой, он и его метнул в Ивана. Но теперь уж тот не оплошал: уклонился так ловко, что его даже не облила выплеснувшаяся из кувшина вода. Упавший сосуд с мелодичным звономразлетелся вдребезги. А Иван прыгнул на своего родственника, сшиб его на пол, придавил его руки к туловищу. Валерьян извивался, пробовал ударить Ивана головой в лоб и даже плюнул в него. Но купеческий сын своего недруга не отпустил — даже ради того, чтобы утереть лицо после его плевка. Стиснул его с такой силой, что обе ладони Ивана, на которых он только-только сменил повязки, болезненно засаднило, а свежие бинты на них окрасились кровью и сукровицей.
— Прекратите! Прекратите сейчас же! — словно откуда-то издалека услышал Иван голос тетки Софьи Кузьминичны; звучал этот голос глухо и сдавленно — женщина явно превозмогала сильнейшую боль в сломанной ключице.
И всё же купеческий сын попросил тетеньку — больше-то просить было некого:
— Matante[1], если вы сможете встать, дайте мне что-нибудь, чем я мог бы его связать! Хоть полотенце!
И его тетушка, кряхтя и постанывая, всё-таки поднялась с пола. Как-никак, она тоже была из семейства Алтыновых — где все были несгибаемыми упрямцами. Придерживая правую руку левой, она кое-как доковыляла до умывального столика своего приемного сына. И сумела указательным и средним пальцами левой руки ухватить конец длинного белого полотенца. Сдернув его со стола, она перебросили его Ивану. И тот, придавив Валерьяна к полу коленями, соединил его запястья у него перед грудью и принялся стягивать их белым полотном.
Странное дело: Валерьян теперь сопротивляться перестал. То ли — смирился, то ли — обеспокоился тем, что шум и крики могут привлечь в его спальню прислугу. Что уж точно было против его интересов. Да и так уже можно было считать почти чудом, что никто не сбежался сюда — после грохота падающего стула и звона разбитого кувшина. Разве что, всё объяснялось тем, что спальня Валерьяна располагаясь в "гостевой" части дома, в ночное время обычно пустовавшей. А не то — к ним в дверь наверняка уже барабанил бы Лукьян Андреевич, и без того не находившийся себе места от беспокойства после пропажи своего хозяина.