Купеческий сын и живые мертвецы (СИ)

Однако выбора-то у него не оставалось.
— Зина! — крикнул Иванушка так громко, как только мог. — Ты должна спуститься вниз! И ждать за дверью колокольни, пока я тебя не позову. Если не позову — лезь обратно, наверх. А если уж позову — выскакивай и беги в город, за помощью! Я открою для тебя ворота.
Зина его слова расслышала, но тут же замотала головой:
— Ты с ума сошел? А эти? — она в очередной раз указала рукой вниз.
— Я их отвлеку! — выкрикнул Иванушка — с трудом: во рту у него пересохло. — А сейчас — спускайся. И махни мне с предпоследнего яруса — чтоб я знал…
Он хотел сказать: «Чтоб я знал, когда начинать», да горло у него перехватило. Впрочем, Зина и так его поняла. Она поглядела на него — длинно, с выражением, смысла которого Иванушка не понял. А потом исчезла с балкончика под часами — явно заспешила вниз по винтовой лесенке колокольни.
Иванушка с усилием сглотнул сухой ком, перекрывший ему горло. И попробовал сделать глубокий вдох. Это получилось у него едва-едва: его колотила дрожь, и легкие не желали качать в себя воздух. Он поставил клетку с котом на траву, открыл дверку, и Рыжий тут же выскочил наружу — словно бы только этого момента и дожидался. Секунды три или четыре он крутился подле ног Иванушки, а потом рванул прочь — помчал куда-то вдоль ограды Духовского погоста.
«А ведь я тоже еще могу убежать», — подумал Иванушка в последний раз, уже — с безнадежным отчаянием. Бежать он не мог, теперь — точно нет.
Он шагнул к воротам, подле которых мертвяки отчего-то не топтались — их будто отгоняло что-то. И начал разматывать цепь, которая стягивала воротные створки. Размотал он её, впрочем, не до конца: пару петель оставил. Решил, что Зина сумеет быстро их сбросить. Поминутно он взглядывал на колокольню — ждал, когда она ему помашет. И, когда в арочном оконце второго от земли яруса возникла её рука, нашел даже в себе силы махнуть ей в ответ.
А потом он посмотрел туда, где серел за деревьями алтыновский склеп — и совсем уж упал духом. Мертвяки осаждали каменное строение, дверь которого открывалась внутрь. И ясно было: давления множества тел, пускай даже — и мертвых, она долго не выдержит.
— Неужто уже поздно?.. — прошептал Иванушка в отчаянии.
Но теперь-то уж он обязан был проникнуть за ограду — даже если у него почти не оставалось надежды (выжить) найти отца живым.
Он подобрал с земли шест с белой тряпицей на конце, сделал еще полшага к калитке, которую подпирали ожившие мертвецы, и толкнул её. Мгновение или два она не поддавалась: твари по другую сторону стопорили ее. Но Иванушка посильнее налег на свой шестик, и — чугунная дверка с натугой приоткрылась.
3
Кузьма Петрович Алтынов тяжело и неловко упал навзничь — прямо на дубовые обломки гробовой крышки. Один его глаз — освобожденный от нитки — вперился в потолок. А другим глазом — зашитым — он словно бы подмигивал своему сыну, который так и застыл на месте с ножиком в правой руке. Живой купец лишь молча наблюдал за тем, как купец мертвый закрутился на спине, заюлил, как упавший наземь майский жук, после чего перевернулся на бок. И уже из этой позиции поднялся на ноги.
Кузьма Алтынов когда-то был видным мужчиной. Даже, пожалуй, красивым. Оттого-то женщины когда-то и влюблялись в него, богатого вдовца, без памяти. Но нынче, спустя почти пятнадцать лет после своей смерти, выглядел он из рук вон дурно — чего Митрофан Кузьмич изначально не заметил.
При жизни Кузьма Петрович был высок ростом. Даже, пожалуй что, долговяз. Но теперь его длинную сухопарую фигуру словно бы переломило в поясе: в фамильном склепе он стоял скрюченным, как буква Г. Это было и не удивительно: купец погиб, вывалившись из окна, располагавшегося в четвертом этаже его собственного доходного дома на Миллионной улице. И, помимо прочего, при падении сломал себе спину.
Однако это было еще не всё. Похоронили Кузьму Петровича когда-то в черном суконном костюме из английской шерсти. Но, как видно, длительного пребывания в сырости дорогая иностранная ткань не выдержала: дала такую усадку, что почивший купец выглядел в этом костюмчике мальчишкой-переростком, которого скудная средствами мать облпчила в платье, ставшее ему тесным еще года два назад. Крахмальная манишка жалким лепестком серого цвета высовывалась из-под лацканов его пиджака. А сама сорочка превратилась в подобие застиранной скатерти из третьеразрядного трактира.
 
Но, уж конечно, не из-за этого вид покойного отца произвел на Митрофана Кузьмича столь сильное и тягостное впечатление. Главное было — лицо Кузьмы Алтынова, которое тот вскинул вверх, так что и в своем согбенном положении умудрялся смотреть точнехонько в глаза своего сына.
Да, в том-то главный ужас и состоял: единственный открытый глаз Кузьмы Петровича был ярким, темно-карим, как и прежде, и — совершенно живым. Он даже блеска не утратил: сиял так, словно состоял он из темного янтаря, вправленного в перламутр.
«Да вправду ли он умер тогда? — посетила Митрофана Кузьмича нелепейшая мысль. — Может, мы его живым похоронили? И он оставался живым все эти годы?»
Митрофану Кузьмичу тут же вспомнились все те сплетни, что ходили когда-то о его отце. О том, что тот якобы был — колдун, продавший душу нечистому во имя успеха на коммерческом поприще. Что он привораживал женщин каким-то особым зельем. Что у него в подполе дома стоял сундук с человеческими черепами, и что Кузьма Алтынов будто бы в при любых осложнениях в делах спускался вниз, доставал одну из мертвых голов и вопрошал её: как ему поступить и что предпринять? И, главное, стародавние черепа ему будто бы отвечали!
«Уж не он ли натравил всех здешних покойников на меня?» — мелькнуло в голове у Митрофана Кузьмича.
Вот только — никаких черепов он в подвале унаследованного от отца дома не находил. И когда-то он самолично приглашал лучших умельцев бальзамировать своего отца! Недаром же и лицо Кузьмы Петровича, и его руки, вылезшие из укоротившихся рукавов, сохранили почти что свой прижизненный вид. Однако — именно почтичто. Спутать их с частями тела живого человека уж никак было невозможно. И кожа на них потемнела, и маслянистый её блеск был как у красного дерева.
Но вот глаз... Из-за этого глаза Митрофан Кузьмич и допустил оплошность: подпустил покойного отца слишком близко к себе. Так что даже и не удивился, когда тот ухватил его за правое предплечье. Купцу первой гильдии почудилось, что на его руке сомкнулся ледяной капкан. Не слишком плотно, впрочем, сомкнулся — только для того, чтобы удерживать, не чтобы дробить конечность.
Митрофан Кузьмич закричал — от ужаса, не от боли. И левой рукой отпихнул от себя согбенного отца. Тот не упал от толчка в плечо: Г-образная фигура помогла ему устоять на ногах. Он лишь врезался поясницей в стену склепа — и тут же снова шагнул к Митрофану Кузьмичу. И выражение его блестящего, живого глаз при этом сделалось словно бы просительным.
Митрофан Кузьмич вскинул карманный нож — острием вниз. И, сам себе ужасаясь, ткнул им в своего отца — в верхнюю часть его согнутой спины, с левой стороны.
Взрезанные пиджак и сорочка мгновенно разошлись. И то, что предстало взору Митрофана Кузьмича, потрясло его настолько, что он даже не заметил, как выронил карманный нож — свое единственное оружие.
После гибели Кузьмы Алтынова по всему Живогорску мгновенно расползлись слухи: купец-миллионщик будто бы не случайно выпал из окошка. Он якобы совершил не прощаемый грех: наложил на себя руки. И Митрофану Кузьмичу пришлось пустить в ход все свои связи, а заодно потратить не меньше тысячи рублей серебром на взятки, чтобы судебное следствие дало заключение: произошедшее стало результатом несчастного случая. И вот теперь на обнажившейся спине своего отца, прямо под левой лопаткой, он увидел явственное опровержение этого.
Рана была небольшой — как если бы её нанесли тонким стилетом. И кто-то в свое время приложил немало усилий, чтобы её замаскировать: её закрашивало какое-то желтоватое, в цвет человеческой кожи, вещество. Но — не заметить эту рану было так же невозможно, как и не заметить выражение удовлетворения, которое возникло на запрокинутом лице Кузьмы Петровича. Убиенный купец понял, что его сын увидел свидетельство совершившегося много лет назад преступления.