Вдребезги
«Эван», – произнесла я про себя.
– Когда выберешься оттуда, приезжай в Портленд, хорошо? Высунь голову на набережную и поспрашивай вокруг обо мне. Вместе мы не пропадем.
– Не вопрос, Эван, – ответила я.
– Чао-какао.
Телефон замолчал.
Айсис сосредоточилась на очередной фишке. Я положила руки на колени. Мои руки. Они брали еду из контейнеров для мусора. Дрались за места для ночлега и грязные одеяла. Они видели совсем другую жизнь, не такую, как здесь, где играют в игры в теплой комнате, пока вечер удаляется от нас там, за окном.
– Как твоя мама? Это странно, да? – спросила Айсис.
Она составила слово «мяч». Ей понадобилось десять минут, чтобы составить «мяч».
Я подсунула руки под ноги и навалилась на них всем весом. Мне нравилось ощущать давление на кости. У него был мой альбом, но зато у меня имелась еда и постель.
– У нее все отлично, – ответила я, мой голос звучал легко и непринужденно, – едет в отпуск в Портленд.
Когда я сказала Каспер, что чувствую себя безобразной, знаете, что она спросила?
Она спросила:
– На душе было безобразно, или ты ощущала себя безобразной, Чарли? Это две большие разницы, и я хочу чтобы ты поразмышляла над этой разницей. Это неотъемлемая часть твоего выздоровления.
Они действительно слишком много требовали от нас.
В группе Каспер задала нам вопрос:
– Кто ваши друзья? Есть ли какое-нибудь сообщество? Кто-то, с кем можно поговорить, с кем чувствуешь себя в безопасности там, на свободе?
– Кому вы можете доверить свои секреты? – поинтересовалась она.
Я знаю, кто я. То есть я не знаю наверняка, потому что мне всего семнадцать лет, но я знаю, какая я с другими людьми, в их глазах и в мыслях. Если вы храните школьные фотографии, спорим, что вы найдете меня там. Это легко. Кто эта угрюмая девочка? Даже если она находится между двух других детей, кажется, будто она одна на фото, потому что соседи стоят словно отдельно от нее. Ее одежда выглядит… невзрачной или вроде того. Грязной? Неопрятной? Она как будто пустое место. Вы даже не можете вспомнить ее имя? Вы легко найдете таких девочек на фотографиях. Мне даже не нужно описывать их. Вы найдете без труда тех, кто выделяется сообразительностью. Тех, кто выделяется силой или спортивными достижениями. И, наконец, похожие на меня – растрепанная девочка, лучше сказать, из бедной семьи, у нее ничего толком не получается, она сидит одна в столовой и все время рисует; ее толкают в коридоре, обзывают, потому что это ее роль, иногда она злится и в ответ пускает в ход кулаки – что еще ей остается делать? Вот поэтому, когда Каспер спросила: «Кому вы можете доверить свои секреты?» – я подумала: «Никому». Никому, кроме Эллис. Она была моим единственным шансом, и она выбрала меня. Вы, скорее всего, не понимаете, что я чувствую, потому что привыкли иметь друзей. Или, вероятно, у вас есть мама и папа или хотя бы один из них жив, и они не бьют вас. Никто не отодвигается от вас подальше, когда делают общую фотографию. Поэтому вы не знаете, как это: каждый день, каждый проклятый день чувствовать себя такой одинокой и ощущать, что черная дыра внутри поглощает тебя, – пока этот человек, по-настоящему чудесный, не пришел в твою школу. Ей просто наплевать, что все на нее глазеют, на ее черное бархатное платье, колготки в сетку, большие черные ботинки, растрепанные волосы, покрашенные в фиолетовый цвет, и красные-красные губы.
В первый день она вошла в столовую и даже не встала в очередь с подносом, она просто посмотрела на весь этот чертов зоопарк, в какой превращалась школа в перерыве на ленч, и внезапно я заметила, что она идет ко мне, улыбаясь большими красными губами. Ее огромный черный рюкзак приземлился на стол, она начала рыться в нем в поисках конфет «Пикси Стикс» и «Кэнди Баттонз» и пододвинула их ко мне, ко мне (мой карандаш замер в воздухе над рисунком, потому что это все какая-то шутка, какой-то тщательно продуманный план, чтобы посмеяться надо мной, но нет) и произнесла: «Господи, ты единственный нормальный человек в этом гадюшнике. Умираю, хочу кайфануть. Пойдем со мной после школы, словим кайф? О боже, мне нравятся твои волосы. И футболка. Ты купила или заказала в Интернете? Что это ты рисуешь, ого, это что-то неземное».
Она так называла все, что ей нравилось: «неземное». «Эта кружка совершенно неземная. Чарли, эта группа – что-то неземное». С того самого момента мир для меня словно покрылся золотом. Он засверкал. Я имею в виду, он все равно оставался паршивым, но теперь я чувствовала себя в нем лучше, понимаете? И я научилась хранить секреты. Я знала, что под толстым слоем светлого тонального крема она прятала лоскутное одеяло прыщей, из-за этого она плакала. Показывала мне пакеты с фастфудом в своем шкафу и говорила, ее тошнит от переедания. Она рассказала, что у ее отца была интрижка с ее родной теткой, и поэтому они переехали, и что родители работают над отношениями. Я узнала, что ее настоящее имя не Эллис, ее зовут Элеонора, но она решила попробовать что-то новое после переезда, но, боже упаси, не называй ее так при матери, потому что ее бабушку звали Элеонора, а та недавно умерла, и у матери будет истерика, настоящая истерика, и ух ты! Чарли, твои руки! Это ты сделала? Это вроде красиво. Пугающе, но вроде как красиво. Вчера в Хаймис я познакомилась с парнем, его зовут Майки. Магазин звукозаписи. Знаешь его? Конечно, знаешь, ну ты даешь. Он пригласил нас. Пойдем? У него неземные голубые глаза».
Когда мы тусовались в ее комнате с этими странными синими стенами, кучей постеров и солнечной системой на потолке, я могла рассказать ей все, и я рассказывала. «Чарли, Чарли, ты такая красивая, просто чертовски неземная». Мы держались за руки. На ней была белая фланелевая пижама с черными черепами.
Вот так. Моя хранительница секретов.
В четвертом классе у меня была учительница. Она ко всем относилась хорошо, даже к хулиганам. Никогда не кричала на нас. Меня она просто не трогала, правда, никогда не выгоняла на перемену или в спортзал, если я не хотела идти. Она позволяла мне сидеть в классе и рисовать, пока сама выставляла оценки или просто смотрела в большое прямоугольное окно. Однажды она сказала: «Шарлотта, я знаю, сейчас тебе нелегко, но все наладится. Иногда нужно немного подождать, чтобы встретить настоящего друга, и ты встретишь. О боже, у меня не было по-настоящему хорошей подруги вплоть до старших классов». Она дотронулась пальцами до маленького золотого сердечка на цепочке, висящего на шее.
Она была права. Я все-таки встретила настоящего друга. Но никто не предупредил, что она собиралась убить себя.
Каждый вечер Луиза что-то писала неразборчивыми каракулями в одной из своих черно-белых тетрадей. А закончив, надевала на ручку колпачок, закрывала тетрадь и перегибалась через край кровати лицом вниз так, что ее волосы струились вниз водопадом, и я видела ее шею – бледную кожу без шрамов с едва заметным пушком. Она проталкивала тетрадь под кровать, желала спокойной ночи и накрывалась с головой. Один раз я подождала, пока ее дыхание не станет ровным во сне, выползла из кровати и опустилась на колени. Заглянула под край ее одеяла. Под кроватью лежали дюжины, бесконечное множество тетрадей, все ее секреты были сложены в аккуратные черно-белые стопки.
Я должна внести исправление. Не хочу вводить вас в заблуждение. Я сказала, что Эллис убила себя, но это не означает, что она умерла по-настоящему. Ее тело не погребено, я не могу сходить к ней на могилу и положить маргаритки на ухоженную траву или пометить в календаре годовщину. Были наркотики, тот парень-волк, и она ускользнула от меня очень далеко, волк занял все ее сердце: он оказался ненасытным. А потом он закончил, облизал свои лапы и оставил ее изможденную, мою Эллис, мою пухленькую и излучающую тепло подругу. Забрал весь ее внутренний свет. И я так полагаю, что потом она решила скопировать меня. Она попыталась выкачать из себя всю жидкость, уменьшить себя, но все испортила. Как сказал Майки, резать себя – это не ее. Я представляю ее комнату, утопающую в крови, реки крови, ее родителей, с боем пробирающихся к ней против течения. Но крови было слишком много, вы понимаете? Человек может потерять настолько много крови, что наступает кислородное голодание на продолжительное время и происходит геморрагический шок и гипоксическое повреждение головного мозга – все это опустошило мою подругу и оставило лишь ее тело. Родители отправили ее в какое-то место, похожее на это, но далеко-далеко отсюда, через всю страну, и запрятали ее там в новом доме, наполненном мягкими простынями, ежедневными неспешными прогулками и пусканием слюны. Никакого окрашивания волос, секса и айпода, никаких тяжелых ботинок, колготок в сетку, наркотиков, разбитых сердец и меня, никакого искупления вины. Ничего для Эллис. Только дни, заполненные пустотой, штаны на липучках и подгузники. И я просто не могу, не могу сделать то, что должна: дотронуться до нее, все исправить, расчесать волосы, неаккуратно спадающие на лицо, произнося шепотом бесконечное «прости».