Радикальная война: данные, внимание и контроль в XXI веке (ЛП)
Почти все конфликты в мире происходят из-за того, что слишком много помнят: освежают религиозные разногласия, племенную вражду, пограничные конфликты, унижения и изгнания. Почему, кроме как из-за воспоминаний, сунниты воюют с шиитами или индуисты с мусульманами? Индия и Пакистан, похоже, не могут избавиться от воспоминаний о разделе. Какие древние обиды побудили Мьянму проявить жестокость по отношению к рохинья?
Не говоря уже об индийском субконтиненте, ускорение мемориальных дискурсов привело к взрывоопасным последствиям и в западных странах, которым еще предстоит примириться с различными представлениями о своем прошлом. Хорошим примером этого может служить общественная ярость по поводу легитимности статуй Конфедерации в США. Большинство этих статуй были воздвигнуты в период с 1890 по 1929 год и являлись частью сознательной попытки переписать историю Конфедерации, чтобы оправдать систему расовой сегрегации, известную как "законы Джима Кроу" (Domby 2020). Олицетворением этого процесса стали статуи лидеров и генералов Конфедерации, таких как президент Джефферсон Дэвис и Стоунволл Джексон в Ричмонде, штат Вирджиния. Хотя многие из них были снесены в рамках протестов Black Lives Matter (BLM) летом 2020 года, в течение почти столетия расистское прошлое гноилось на виду, но с трудом находило надежное место в основных повествованиях.
Возможно, BLM и не удалось привлечь к себе внимание в СМИ, однако в онлайн-контексте хэштег #BlackLivesMatter, впервые использованный в 2013 году, собрал активистов в социальных сетях. Этот призыв к действию стал точкой онлайн-схватки для мобилизованных сообществ не только в Америке, но и по всему миру. Дебаты, которые ранее не велись в политическом истеблишменте, стали выноситься на общественную повестку дня благодаря силе прямых действий, координируемых виртуально. К сожалению, протесты и смерти не смогли привести к переменам. Так, например, убийство Хизер Хейер и ранение десятков других людей в результате наезда автомобиля на них во время протеста против митинга белых супремасистов в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, 12 августа 2017 года не смогло изменить ход дискуссий. Вместо этого президент Дональд Трамп дал неоднозначный ответ, предположив, что вину разделяют между собой ультраправые экстремисты и "Антифа", а затем осудил "ненависть, фанатизм и насилие с разных сторон".
Многие историки поддерживают протестующих, которые хотят уничтожить символы законов Джима Кроу. В то же время радикализация памяти, воплотившаяся в протестах, ставит перед профессией сложные задачи. Как заявила Американская историческая ассоциация (AHA), "какова роль истории и историков в этих общественных дискуссиях?". Если историки хотят иметь место в этих национальных дебатах, то решения о мемориалах "требуют не только внимания к историческим фактам, включая обстоятельства, при которых были построены памятники и названы места, но и понимания того, что такое история и почему она важна для общественной культуры". Как говорит Джеймс Гроссман, исполнительный директор AHA, проблема для историков заключается в том, что
[С одной стороны, мы видим явную терпимость к историческому невежеству, но с другой - возрождается национальный интерес к тонкостям истории и памяти. Значительная часть американской общественности - включая СМИ - не знает ни истории Конфедерации, ни Гражданской войны, ни того, как появились многие памятники Конфедерации. Поэтому они обсуждают, стоит ли стирать историю, которую они не очень хорошо знают.
То, что это молчание или отрицание было оставлено историкам для объяснения, отражает тот факт, что история поглощена политикой памяти. Это заставило историка Дэвида Блайта утверждать, что Гражданская война - это "спящий дракон" американской истории. Этот спящий дракон представлял собой "экзистенциальную Гражданскую войну, которая велась с невыразимой смертью и страданиями за принципиально разные видения будущего". Загадка Блайта заключается в том, что, несмотря на повторяющиеся "шоковые события", связанные с "расовыми распрями", демонтажем памятников конфедератам и постоянным проведением параллелей с прошлым, Америка никогда не была "коллективно готова" признать свое прошлое. Напротив, наследие устоявшейся, но подвергшейся сомнению памяти о Гражданской войне заставило историков отстаивать ценность своей работы, противопоставляя фальши и текучести "посттрастового" (Happer and Hoskins 2022) американского президента уверенность и безопасность внятного прошлого. Радикализация памяти, как следствие, выявила динамичное взаимодействие между историей и мемориализацией.
Таким образом, радикализация памяти - когда прошлое используется в поляризующих и исключающих целях - отражает более широкую новую экологию войны, где крайние взгляды вознаграждаются, а возмущение празднуется. Это оказалось благодатным местом для поддерживаемых государством организаций, таких как российское Агентство интернет-исследований, чтобы манипулировать социальными разногласиями через социальные сети. В частности, с помощью Facebook во время и после протестов в Шарлотсвилле были организованы мероприятия, вызывающие расовую рознь, чтобы разжечь ненависть. Все это указывает на конвергенцию между, казалось бы, неуправляемыми и лишенными архивов социальными медиа и радикальной переработкой памяти таким образом, что история исчезает из виду в неустанной переработке момента.
Размышляя о радикальном прошлом
Радикальное прошлое состоит из трех составных частей, которые создают динамичную парадигму коммеморации. В первую очередь, радикальное прошлое имеет аналоговое измерение, существовавшее до оцифровки. Как правило, это отражает политику поминовения, выстроенную через национальное государство. Во-вторых, ежегодная память о ключевых событиях перемежается специальными годовщинами и менее популярными воспоминаниями о прошлом, которые оказываются сложенными вместе в новых цифровых контекстах. Наконец, радикальное прошлое существует в измерении, которое стало возможным благодаря цифровому настоящему. Это изменяет конфигурацию поминовения таким образом, что оно не зависит от национальной политики, и переосмысливает цель поминовения в соответствии с линиями, определенными онлайн-сообществами.
Однако эти циклы поминовения не существуют отдельно от более широких дискурсов о современной войне. Скорее, цифровая эпоха гарантирует, что те, кто участвует в создании и обсуждении мемориальных дискурсов, не могут не вступать в контакт с теми, кто воюет и комментирует текущую войну. Напротив, современные войны как включены в мемориальные дискурсы, так и стираются о них. В то же время быстрое цифровое воспроизведение и накопление данных о войне само по себе порождает новые итерации всех прошлых войн. Таким образом, опыт "Радикальной войны" возникает на стыке этих явлений, между теми, кто участвует в онлайн-воспроизводстве войны, и теми, кто участвует в накоплении цифровых репрезентаций прошлых войн. Это особенно заметно в таких онлайн-пространствах, как блоги или социальные сети.
Радикальная война" отражает это смешение старых и новых способов мемориализации, где существует "тенденция вписывать прошлое в настоящее" (Lowenthal 2012, p. 2). Стремление найти немедленный смысл приводит к неустанному изменению репрезентации войны, к постоянному переосмыслению и перепозиционированию прошлого. Этот процесс стимулируется доступностью и наличием связанных с войной вещей, которые, в свою очередь, поддерживают импульс к увековечиванию памяти. В результате музеи и художники распространили свою деятельность на онлайн-пространства, и теперь память о войне XXI века опосредуется сетевыми, активистскими и художественными критиками. Если оглянуться назад, то мы все еще утопаем в сохранении схематической памяти, возникшей в результате двух бумов памяти двадцатого века. Однако по мере того, как мы углубляемся в XXI век, манипуляция сомнением ускоряется в вечных призмах на то, что есть и что не видно.