Радикальная война: данные, внимание и контроль в XXI веке (ЛП)

Премедиация мемориализации через работы таких художников, как Делаппе и Бюхель, также повлияла на то, как современная война представлена в национальных музеях. Например, в 2010 году в лондонском IWM была выставлена работа лауреата премии Тернера Джереми Деллера - ржавеющие обломки автомобиля, оставшиеся после взрыва на историческом книжном рынке на улице Аль-Мутанабби в Багдаде 5 марта 2007 года, в результате которого погибли тридцать восемь человек и еще многие получили ранения. Искореженные останки автомобиля были спасены, чтобы показать разрушения, которые наносит повседневной жизни асимметричная война. Поразительным было размещение этого экспоната в главном огромном атриуме музея, где представлены машины-убийцы времен мировых войн двадцатого века. Здесь искореженные, обгоревшие обломки автомобиля резко контрастировали с сияющими и нетронутыми машинами войны, которые доминировали в центральном пространстве музея, по крайней мере, до его реконструкции в 2014 году.
И мемориал Иракской войны в ICA, и работа Деллера представляют собой суровые интервенции, которые свидетельствуют о неопределенности, тревоге и беспокойстве, вызванных некоторыми войнами, которые ведутся и медиатизируются в XXI веке. Они также отражают группу художников, которые занимают онлайн, а также более традиционные галерейные пространства, которые фактически опосредуют официальное празднование войны. Поскольку эти аналоговые и цифровые пространства вступают в дискуссию друг с другом, они способны переосмыслить мемориализацию войны таким образом, который не является предметом официальных национальных дебатов. Таким образом, эти художественные интервенции выбиваются из общего ритма относительно медленного создания и строительства более привычных мемориальных практик.
Схематизация радикальной войны
Схема - это система или концепция, которая помогает нам организовывать и интерпретировать окружающий мир. Эти ментальные модели представляют собой краткие пути и стандарты, которые разум формирует на основе прошлого опыта, чтобы помочь нам понять и усвоить новый опыт. По мере того как цифровое настоящее приобретает все большую мемориальную силу, схемы становится все труднее строить, но они приобретают еще большее значение. Чем больше войн связано и приближено к опыту людей, тем больше они ищут убежища в прошлом. Эти тревоги порождают стремление неустанно перелистывать прошлое в попытке найти проблески преемственности и стабильности. Политический эффект этого заключается в стремлении восстановить связь между людьми и "коллективной памятью", а значит, и общим чувством общности. Этот процесс тесно связан с взаимодействием между радикальным прошлым и мемориализацией цифрового настоящего и формирует то, что мы называем схематизацией войны.
Схематизация войны помогает понять скорость и объем миллиардов образов войны, которые внезапно стали доступны. Этот термин имеет долгую и влиятельную историю и основан на работах Фредерика Бартлетта (1932) и невролога Генри Хэда (1920), которые писали о психологии памяти. Бартлетт рассматривал центральный процесс индивидуального запоминания как внедрение прошлого в настоящее для создания "реактивированного" участка сознания. Таким образом, "прошлое" для Бартлетта - это не какой-то фиксированный объект или явление как таковое, а скорее то, что имеет решающее значение для запоминания, - это наша "организация" прошлого опыта. Поэтому, что очень важно, память рассматривается как динамичная, образная, направленная и формирующаяся в настоящем и из настоящего.
В этих терминах схематизация включает в себя идентификацию, извлечение и перенос образов, икон и событий прошлого на возникающее настоящее, выступая в качестве индексов, на основе которых можно понять динамическую парадигму памяти. Таким образом, учитывая интимную и неразрывную связь войны с памятью, схематизация войны формирует как концепцию памяти, так и цели, которые она преследует. Именно это лежит в основе двух бумов памяти Винтера, каждый из которых последовал, хотя и по-разному, за ужасающими масштабами мировых войн. Это также характерно для "глобализации дискурсов Холокоста" (Huyssen 2003), где этот способ осмысления мира все еще сохраняет мощную мемориальную траекторию в отношении того, как осмысливать возникающие события.
 
Использование и эффективность схем являются показательными в качестве меры масштаба и воздействия возникающих катастроф. Например, 11 сентября американские новостные СМИ пытались навязать немедленный и однозначный шаблон, чтобы закрепить интерпретации и потенциально подходящие ответы на террористические атаки на материковую часть Соединенных Штатов. Например, Клеман Шеро рассматривает, как освещение 11 сентября в СМИ определялось "существенным топосом ' нападения Японии на Перл-Харбор в 1941 году как через сравнения изображений, так и через иконографическую риторику (Chéroux 2012, p. 263). Схемы войны также сыграли свою роль в назначении Дэвида Блайта в консультативную группу по созданию мемориала 9/11. Блайт был историком Гражданской войны в Америке, войны, которая оказала непосредственное влияние на то, как он пытался осмыслить атаки на башни-близнецы и Пентагон 11 сентября. Как объясняет Блайт:
Мы сразу же оглядываемся назад в поисках какого-то крючка, какого-то маркера, какого-то места в прошлом, которое поможет нам понять, что с нами происходит. Ведь без этого мы теряемся, теряемся во времени, у нас есть только настоящее и будущее, что очень, очень страшно. И поэтому в тот момент... постоянные аналогии сразу после 11 сентября не только с Перл-Харбором, но и с Антиетамом - самым кровавым днем Гражданской войны.
Таким образом, благодаря схематизации, войны приносят с собой ряд узловых событий, которые позволяют определить меру и масштаб опыта, закрепляя чувство шока, незащищенности и потери в новой возникающей катастрофе. Следовательно, прошлое и настоящее постоянно переплетаются. Они составляют структурную часть динамики поминовения. Когда к ним обращаются, эти моменты дают шанс на будущее и надежду на выживание; безопасность благодаря исторической дистанции и осознанию того, что другие пережили катастрофические времена.
Схематизация также вносит свой вклад в борьбу за легитимность войн XXI века и ответных мер на террористические угрозы и атаки. Уинтер утверждает, что развитие средств массовой информации "умножило изображения ущерба, наносимого оружием, и страданий некомбатантов так, как никогда прежде". Ссылаясь на Андреаса Гюйссена в поддержку своего мнения, Винтер (2013, с. 51) продолжает утверждать, что это привело к росту "скептицизма и отвращения к войне", так что
Теперь мы обычно воспринимаем двадцатый век в свете его неудач, не как прошлое, вызывающее ностальгию, а как прошлое, которое преследует нас своими требованиями узаконить современную государственность в свете многочисленных страданий жертв преступлений против человечности, государственного террора, расизма, этнических чисток, организованных массовых убийств и широко распространенного насилия в период постколониальной независимости.
Однако количество изображений о войне не обязательно равнозначно признанию того, что такое страдание и что оно означает по отношению к политике вмешательства. Это также не способствует уменьшению прославления военных действий, так что война перестает быть "приемлемым способом урегулирования разногласий" (Bell 2008). Вместо этого, схематизируя войну через навязывание шаблонов более ранних конфликтов, МСМ предлагает комфорт и преемственность тем, кто предпочитает понимать настоящее через своего рода пересъемку истории. Таким образом, фотожурналисты, редакторы и другие работники новостных служб утверждают мейнстримную схематизацию того, как выглядят военные действия. Это не новое явление, но обращает на себя внимание сохранение икон войны двадцатого века на фоне обилия изображений, созданных в ходе партисипативной войны (см. Приложение), которые воспроизводятся в Интернете. Ведь в контексте социальных медиа схемы двадцатого века кажутся излишними.