Радикальная война: данные, внимание и контроль в XXI веке (ЛП)

Работа Уинтер имеет решающее значение для выявления того, как контрнарративы реконфигурируют или включаются в консенсусные взгляды на войну и ее отношения с государством и обществом. В то же время этот диалектический метод предлагает полезный способ исследовать кризис репрезентации, возникший в войне и СМИ после 11 сентября.
Проследить влияние войны на коллективное сознание общества в конечном итоге позволяют и ограничивают механизмы, которые делают ее видимой, доступной и понятной. Так, например, историк искусства Ульрих Келлер утверждает, что "первой медийной войной в истории" была Крымская война 1853-6 годов. Хотя трансгрессивных нарративов, которые могли бы возникнуть благодаря этой инновации, было относительно немного, этот момент все же представлял собой "первый исторический случай, когда такие современные институты, как фотожурналистика, литографические прессы и столичный шоу-бизнес, объединились, чтобы создать войну по своему образу и подобию" (Keller 2002, p. ix).
В отличие от войны и репрезентации в XIX и XX веках, социальные медиа использовали глобальный охват интернета и расширили пространство сражений до онлайн и удаленных мест. Это дало уникальную возможность высказаться индивидуальным предпочтениям и мнениям пользователей социальных сетей. Хотя они подвергаются алгоритмизации и подталкивают к крайним взглядам, тем не менее, существует мгновенно доступный, всегда имеющийся архив изображений и повествований о войне. Его масштабы немыслимы с точки зрения доцифровой эпохи.
Общества всегда переосмысливали свое прошлое в свете современных потребностей (Lowenthal 2012), однако архивы социальных сетей позволяют ссылаться на прошлое и настоящее, репрессируя и перефразируя их в заразительных и поляризующих формах. Такое обилие отражает studium и punctum войны, сталкивая и размывая повествования. В результате частные и публичные, незаконные и официальные, трансгрессивные и традиционные нарративы оказываются в беспрецедентном архиве, подключенном к Интернету. Технология, следовательно, облегчает и ограничивает цифрового индивида, поскольку он находит способы внести свой вклад и нарушить основной консенсус по поводу того, что является знанием и что должно быть частью исторической записи.
В этих обстоятельствах, если новая экология войны находится в постоянном состоянии текучести, то попытки "проверки фактов" того, о чем говорят, представляются совершенно абсурдными. На самом деле, попытки возродить своего рода защиту правдивости устного или письменного слова или изображения, обозначенного как "новости", со стороны МСМ конца двадцатого века - это либо неуместная ностальгия, либо попытка управлять punctum и studium войны в политических целях (Applebaum 2020). По крайней мере, некоторые честно признают кризис в журналистике. Например, Джефф Джарвис считает, что "мы находимся в начале долгой, медленной революции, сродни началу эпохи Гутенберга, когда мы вступаем в новую, еще неизвестную эпоху".
Таким образом, наша модель новой экологии войны, хотя и занимается потоком данных о войне в настоящем, признает, что медиа, память и история существуют в новом узле беспрецедентной сложности и масштаба. Это приводит к неустанному перемешиванию studium и punctum войны. В следующих разделах мы разберем это переплетение, чтобы показать, как новая экология войны возникла из диалектических отношений между доцифровым и цифровым порядком ведения войны. Это поможет выявить фундаментальный разрыв в репрезентации, восприятии и опыте войны.
Studium и Punctum of War From Vietnam To Pre-9/11
За двадцать лет, прошедших с 11 сентября по 2021 год, произошли драматические изменения в том, как война фиксируется, документируется и переживается, которые коренным образом изменили то, какие черты войны мы видим и на что обращаем внимание. Чтобы понять, как эти изменения привели к появлению того, что мы называем новой экологией войны, в следующих двух разделах мы адаптируем и используем понятия Винтера studium и punctum, пытаясь показать, как противоборствующие нарративы в войне и медиа взаимодействуют и развиваются с течением времени. В частности, наша цель - показать, как клаузевицкие принципы ведения войны и освещение войны в СМИ взаимодействовали таким образом, чтобы создать определенный тип нарратива о войне на Западе вплоть до 11 сентября. Затем мы можем исследовать, как 11 сентября ознаменовало собой разрыв с прежними представлениями о войне. До 11 сентября "студию" можно было охарактеризовать как взаимосвязь между вещательными СМИ, в основном в виде телевизионных новостей, и концепцией ограниченной войны, которая, пусть и неточно, была основана на Клаузевице. В период после 11 сентября studium и punctum войны взаимодействовали в постоянно ускоряющихся циклах. Это ускорение создало условия, способствовавшие возникновению новой экологии войны.
 
Восприятие войны неоднократно менялось под воздействием приливов и отливов средств массовой информации и событий, которые, в свою очередь, формировались под воздействием взаимодействия между медиаиндустрией и военным подходом к войне. По мере того как технологии записи, документирования и публикации стали доступны каждому, способность медиаиндустрии действовать таким образом, чтобы укреплять традиционные образы или общепринятую мудрость о войне, была основательно подорвана. Процесс, в ходе которого это произошло, и взаимодействие между studium и punctum войны объясняют, почему возникновение новой экологии войны продолжает маскироваться старыми представлениями о ней.
Начиная с крымского примера, война становится все более сценарной, фотографируемой, снимаемой и телевизионной для масс. Производство войны с помощью СМИ достигло новых массовых аудиторий внутри страны с "войной в гостиной" во Вьетнаме (Арлен, 1966) и глобального телезрелища в реальном времени с войной в Персидском заливе 1991 года. Новостные организации, которым помогали и мешали военные и государства, создавали войны таким образом, чтобы удовлетворить свою аудиторию. В XXI веке ситуация изменилась на противоположную. Теперь технологические компании создают веб-платформы, которые позволяют участникам транслировать свои истории о войне. По сути, это разворот основных принципов медиапроизводства. Когда-то аудитория войны была конечной точкой коммуникации новостей и информации, по крайней мере, с точки зрения линейной, редуктивной, но влиятельной модели медиаисследований "эпохи вещания" (критику см. в Merrin 2014). Напротив, сегодня аудитория больше похожа на узлы сети, часть гиперсвязанной экологии войны, которая постоянно создает и потребляет медиа, но не зависит от традиционных вещателей. Результатом этого является постоянный поток различных мнений и образов войны, так что консенсус относительно того, что такое война, становится гораздо труднее создать и поддерживать.
Однако, несмотря на эти изменения в производстве и потреблении медиа в XXI веке, в современной истории войны и медиа - с точки зрения ее общественной и политической направленности, а также в связи с целыми областями научных работ о войне - абсолютно доминируют телевизионные новости. Этот западный способ восприятия войны перекочевал из XX в XXI век, соединив Вьетнам, войну в Персидском заливе и Балканские войны с более поздними и продолжительными войнами в Ираке и Афганистане, доминируя в понимании войн и их ведения. Это сформировало западное восприятие и отношение к современной войне с точки зрения ее причин, последствий и жертв как к отдаленному, другому и далекому зрелищу.
Важность телевидения для войны стала очевидной во время войны во Вьетнаме. В частности, во Вьетнаме сформировалось устойчивое политическое убеждение, что освещение телевизионных новостей подрывает общественную поддержку военной кампании США и является одной из причин, по которым Америка проиграла войну. Последующие исследования в области медиа показывают нам, что СМИ не были столь влиятельны в формировании внутреннего мнения о войне . Напротив, лишь небольшой процент фильмов-репортажей в телевизионных новостях во время конфликта показывал реальные боевые действия и графические сцены с убитыми и ранеными (Braestrup 1983; Hallin 1986). С точки зрения военных, однако, неудача во Вьетнаме заставила американские вооруженные силы не думать о противоповстанческой борьбе в течение тридцати лет, предшествовавших вторжению в Ирак в 2003 году (Nagl 2005).