Босиком

«Ты когда-нибудь обязательно убедишься, что брак — это договор, который ты заключаешь с другим человеком. Это клятва, которую ты даешь, и она священна, или, по крайней мере, ты так думаешь, стоя у алтаря. Это гарантия того, что ты никогда не будешь одинок, что ты часть команды, союза, пары, супружеской пары. По крайней мере это было моей мечтой, и я верила в нее. Ребенок был еще одной мечтой. Для многих пар это в порядке вещей. Они даже не задумываются об этом, и — бах! — беременность. Я думала, что так будет и у нас с Питером. Я всегда хотела иметь много детей. А потом мы попытались, и ничего не получалось, и люди говорили: всему свое время. А что еще они могли сказать? И мы продолжали попытки, и чем больше я думала об этом как о «попытках», тем мучительнее это становилось для меня, и мне было грустно, а Питер злился, потому что ни один из нас не в силах был что-либо изменить. И потом мы пошли к врачу, и я, конечно же, думала, что что-то не в порядке с Питером, а Питер думал, что что-то не в порядке со мной. И нас просто ошеломила новость о том, что у нас обоих все было в порядке. Мы оба были абсолютно здоровы, просто мы не подходили друг другу. И поэтому я начала пить таблетки, которые влекли за собой весьма неприятные побочные эффекты, но все равно не давали никакого результата, и я перестала их пить. Мы попробовали иной подход — порошок из рога носорога и занятия любовью в полночь во время полнолуния, — а затем мы просто признали, что ничего у нас не выходит, и сдались. Какие у нас оставались варианты? Искусственное оплодотворение. Но искусственное оплодотворение дело мудреное — существуют графики, они берут яйцеклетку, берут сперму Питера, оплодотворяют яйцеклетку в лабораторных условиях, затем имплантируют ее и надеются, что она приживется. Это требует кучу времени, проведенного в больнице, кучу людей, вовлеченных в процесс, медиков, которые помогают тебе, и в это время ты думаешь, насколько это все неромантично, и ты думаешь, почему ты просто не можешь забеременеть после трех «мартини» или уик-энда в Палм-Спрингс, как все остальные. Ты начинаешь себя ненавидеть. Семь раз я проходила через циклы искусственного оплодотворения. Больше года моей жизни ушло на то, чтобы задерживать дыхание и молиться. Затем я плакала, когда ничего не получалось, обвиняя себя, обвиняя Питера. Я не говорю, что со мной было легко, — это не так. Питеру надоело слушать о моих циклах, овуляциях, оплодотворении, имплантациях, жизнеспособных эмбрионах, но я только об этом и могла думать. Разница между мной и Питером заключалась в том, что я продолжала верить в наш брак. Я думала, что мы одна команда — в этой ожесточенной борьбе, скажем так, против тех сил, которые мешали нам завести детей. Но затем мне показалось, что я обернулась и увидела: Питер ушел, и я боролась одна. Или еще хуже — Питер присоединился к другой команде. Он и Фрэнсис Диджитт. Он был моей самой большой любовью, моим лучшим другом, моим надежным пристанищем, моим героем, Джош, — и потом я узнала, что я была для него ничем. Даже меньше, чем ничем. Это было — и до сих пор есть — предательство на всю жизнь. Я думала, что измены случаются только в мыльных операх. Я думала, они бывают только у Чивера [22]. Я не знала, что они случаются на самом деле. Я была чертовски наивна. У Питера роман с Фрэнсис Диджитт, у него с ней связь. Ты не можешь себе представить, что это такое. Ты просто не можешь себе этого представить».
Но в этом она ошибалась. Все, что мог Джош, — это как раз представлять, и, когда он это делал, он ловил себя на том, что испытывает ненависть к Питеру Пэтчену. Потому что Джош быстро понял, что Мелани была очень милым, искренним человеком, она думала о других, она была доброй, ранимой и доверчивой. Конечно же, она верила в вечную любовь, конечно же, она хотела, чтобы ее дом был полон детишек, — и она этого заслуживала. Чем больше времени Джош проводил с Мелани, тем сильнее он хотел ей помочь, защитить ее. Он хотел быть ее героем. Он понимал, что почувствовал это с самого начала — когда Мелани упала с трапа самолета и он предложил ей аптечку, а затем когда она застряла в аэропорту и он подвез ее домой. Поздно ночью, лежа в постели, Джош пытался понять, что же он, черт подери, делал. Он подумал, что в глубине души хочет быть необходимым, — но если бы дело было только в этом, он с таким же успехом мог просто остаться с Диди: она была самым нуждающимся в опеке человеком, которого он знал… В конце концов Джошу пришлось признать, что он не может ответить на свой вопрос, но не в силах остановиться.
 
Ночи пролетали, словно вспышки молнии. Неделя, две недели, никто из них не хотел пропускать ни единой ночи, хотя они оба делали вид, что это была хорошая идея («Нам, наверно, стоит сделать перерыв», — говорил Джош, и Мелани, зевнув, отвечала: «Не знаю, как долго я еще смогу не спать по ночам»), Джош понимал, что в какой-то момент ощущение новизны исчезнет; исчезнет чувство предвкушения момента, когда Мелани заберется к нему в джип. Настанет ночь без блеска, ночь, которой он уже не будет ожидать с таким нетерпением, ночь, когда Мелани покажется менее пылкой, чем обычно, или слишком знакомой. У Джоша всегда так было с девушками. В конце концов он чувствовал — как в случае с Диди, — что эти отношения давят на него.
Но с Мелани все было по-другому. С Мелани он словно взбирался на гору, откуда открывался чарующий вид, и каждый раз это ощущение было таким же новым и захватывающим, как в первый раз.
Джош все сильнее и сильнее хотел оказаться с Мелани в настоящей постели, но это было нереально. В его постели, на которой он спал еще с детства, в его комнате, где в ящике тумбочки он хранил свои дневники? Нет. И у Джоша никогда не хватило бы смелости пробраться в дом номер одиннадцать по Шелл-стрит, зная, что Вики, Бренда, Блейн и Портер (а по выходным еще и Тед) были там. Джош пытался найти альтернативу — может, ночь в «Бед энд брекфаст»? Но это был дорогой и рискованный вариант, потому что Тома Флинна знала на острове каждая собака. И Джош был уверен, что отец обязательно проведает от кого-нибудь о том, что Джош заплатил триста пятьдесят долларов за номер, в котором провел ночь с «женщиной постарше».
Джош за все лето практически не виделся со своими школьными друзьями. Он был занят своей работой, они — своей, и ходить на вечеринки или встречаться с друзьями в баре включало в себя риск столкнуться где-то с Диди, чего Джош всячески хотел избежать. Он испытывал неловкость, когда решил позвонить Заку, собственно говоря, первый раз за все лето, но Зак мог ему помочь. Зак работал летом в «Мадакет Марин», этот бизнес принадлежал его родителям, но в качестве подработки он еще следил за домом в Шиммо, прямо у гавани. Дом был довольно скромным для этого района — там было пять спален, и три ванных комнаты, и веранда вдоль всего второго этажа. В доме жили только две недели в году — первые две недели июля, — а все остальное время он пустовал. В обязанности Зака входило запускать туда уборщиков раз в две недели и садовников — а зимой еще чистить снег и проверять трубы. Владельцы дома жили в Гонконге; они никогда не приезжали без предупреждения — но перед их приездом Зак несколько недель проверял, чтобы все вещи были в полном порядке и точно на своих местах — азиатские лилии на столе в столовой, «Вдова Клико» в холодильнике. Ребята долгое время уговаривали его устроить вечеринку в Шиммо. Но Зак боялся своего отца еще больше, чем Джош Тома Флинна, а владелец дома был давним клиентом «Мадакет Марин». Поэтому ответ Зака всегда был отрицательным, и свои вечеринки он устраивал на пляже.
Но в Шиммо Зак приводил своих девочек, особенно тех, с которыми познакомился летом (он говорил им, что дом принадлежал ему). К тому же Зак поддавался на уговоры, и Джош подумал, что стоит рискнуть. Однажды вечером, возвращаясь домой с Нобадир-бич, он позвонил Заку.