Босиком

— О своей семье расскажу вам вкратце, — произнес Уолш. — У моей матери есть сад, где она выращивает розы, а отец наконец-то вступил в двадцать первый век и купил цифровой фотоаппарат, и теперь он присылает мне снимки роз и малышей, гуляющих среди цветов.
— Звучит очень мило, — сказала Бренда. И это была правда.
— Это рай, — ответил Уолш. — Но я не знал об этом, пока не уехал, а теперь, когда я здесь, мне уже сложно вернуться.
— Ты хочешь вернуться? — спросила Бренда.
— Если я не вернусь, я разобью сердце своей матери.
Подошел официант, и Уолш заказал себе бургер и спросил, желает ли чего-нибудь доктор Линдон.
— Пожалуйста, не надо, — попросила она.
— Не надо что?
— Называть меня «доктор Линдон». Еще раз назовешь, и я уйду.
Он улыбнулся.
— Хорошо, тогда, Бренда, может, бургер?
— Я съем кусочек твоего, если ты не против.
— Без проблем. Мой бургер — твой бургер.
— Я немного перекусила перед нашей встречей, — пояснила Бренда и заказала еще один бокал вина.
— Ты уже побывала где-то еще?
— Побывала. — И она рассказала Уолшу о своем прерванном ужине с Эриком и Ноэль, а потом длинную историю об Эрике. — Я люблю его с шестнадцати лет, — сказала Бренда. — Обычно люди вырастают и влюбляются в кого-то другого, но не я.
— Я думаю, что любовь шестнадцатилетних — это самый лучший вид любви, — сказал Уолш. — Благодаря ее чистоте. Я любил девочку по имени Копер Шей, австралийку, самую бедную из всех, кого я когда-либо встречал, и за это я любил ее еще больше. Когда я вспоминаю о Копер, я думаю о том, что моя судьба могла бы сложиться по-другому и я жил бы сейчас во Фримантле с ней и с четырьмя или пятью нашими детьми. И я уверен, что был бы счастлив. Но все вышло иначе.
— Да, — произнесла Бренда. Она была рада этому.
Еще один бокал вина, и они начали целоваться. Они сидели друг напротив друга, их стулья стояли очень близко, и во время поцелуя Уолш зажал колени Бренды между своих колен, и она невольно подумала о сексе. В конце бара послышался смех и аплодисменты, и Бренда подумала: «Все смотрят на нас», но когда она подняла глаза, то увидела, что все пили и были заняты своими делами, за исключением мужчины с седыми усами с закрученными кончиками, который подмигнул ей и поднял бокал с вином.
— Ты ведь сейчас не думаешь об Эрике, правда? — спросил Уолш.
— Нет, — сказала Бренда. — Не думаю.
В четверть первого Уолш перешел на воду. Он сказал, что утром должен играть в регби в Ван-Кортланд-парке. Не хочет ли она прийти посмотреть?
— Я не смогу, — ответила Бренда.
Все поплыло у нее перед глазами после четырех бокалов вина и того, что она выпила раньше, пытаясь затуманить образ Ноэль — невесты. И теперь, в темном баре, где оркестр играл джаз, Бренда испытывала какие-то очень новые чувства. Ей нравился этот парень, действительно нравился. Единственный «запретный» мужчина в Манхэттене… и вот они были здесь.
— О’кей, — сказала она, отодвигаясь от Уолша, освобождаясь, пытаясь найти свою сумку, телефон, ключи, деньги, чтобы расплатиться по счету, свое пальто. — Мне нужно идти.
— Да, — зевая, произнес Уолш. Он дал знак официанту, и тот вручил ему кредитку. Каким-то образом Уолш уже успел расплатиться.
— Спасибо, — сказала Бренда. — Ты спас этот вечер.
— Без проблем. — Он снова поцеловал ее.
Она прикоснулась к его ушам, провела рукой по очень короткой стрижке. Бренда таяла от желания. Она хотела услышать вибрации его голоса у своей груди — но хватит! У него было регби, а у нее…
— Такси? — спросил Уолш.
— Я доберусь одна, — сказала она. — Мне в Ист-Сайд.
— Уверена? Мы могли бы поехать вместе.
— Уверена.
— Тогда ладно. — Поцелуй, еще один поцелуй. И еще один, более долгий. — Увидимся во вторник, Бренда.
— Во вторник?
— На занятии.
Бренда поднялась с полотенца; у нее закружилась голова. Бренда подошла к океану. Она снова ничего не написала, а завтра пятница, и ей нужно везти Вики на химиотерапию, и вместо Джоша должен был приехать Тед, что означало, что Бренду попросят присмотреть за детьми и последить за порядком. Она с искренней радостью согласилась взять на себя эти обязанности («Раскаяние, — подумала она. — Искупление»). На этой неделе у них был запланирован пикник — экскурсия к мысу Смита, с костром и лобстерами на обед, попытка вытащить Вики из коттеджа, заставить ее поесть, погрузить ее в лето и семейную жизнь, — но опять-таки это означало, что до понедельника Бренда не сядет за сценарий.
 
Бренда зашла в воду, сделала несколько шагов и нырнула. Ей стало интересно, какая вода в Австралии. Вернувшись на полотенце, Бренда просмотрела последние десять звонков на своем сотовом, на случай если Уолш позвонил за эти три минуты, пока она купалась, или если она не заметила его номер в прошлый раз, когда проверяла пропущенные звонки и сообщения. Нет, ничего. Бренда оставила «Невинного самозванца» дома, в портфеле, вдали от песка и соленого воздуха, но, закрывая глаза, она видела эту записку с расплывшимися буквами: «Позвони Джону Уолшу!»
Она ему позвонит; пригласит его в Нантакет. Пляж, волны, свежий воздух — ему здесь понравится. Любит ли Уолш лобстеров? Наверно. Типичный австралиец, он ест все подряд (включая то, что он называл «земной провизией» и чем поддразнивал Бренду, — червей, древесную кору, яйца улиток). Но как только Бренда набрала на сотовом первые четыре цифры — 1-212 («Пока что я могу звонить кому угодно в Манхэттене», — подумала она), перед ее глазами вопреки ее воле закрутилась бобина со вторым сценарием. Крушение. Бренда попыталась заретушировать главный образ, но он стоял у нее перед глазами. Картина Джексона Поллока.
Бренде понадобилось несколько недель, чтобы открыть для себя шарм картины, а потом, влюбляясь в Уолша, Бренда была ею очарована. У нее была любимая синяя линия на картине, которая казалась Бренде путеводной нитью в огромном черном спутанном клубке. Это был смысл, возникающий из хаоса. По крайней мере так казалось Бренде.
— Вы больше никогда не будете работать в учебном заведении, — сказала Сюзанна Атела. Суровость ее тона искажалась из-за мелодичности голоса и багамского акцента. — Я лично за этим прослежу. А что касается акта вандализма…
«Акт вандализма» — эта фраза звучала так грубо, так бессмысленно! Акт вандализма совершала пятнадцатилетняя девочка, писавшая маркером на стене школьного туалета, или хулиганы, которые разрисовывали заборы в парках и разбивали витрины в пиццериях. Но отнюдь не Бренда, которая ссорилась в аудитории Баррингтона с миссис Пенкалдрон. Просто Бренда была настолько… настолько разгневана, сбита с толку и подавлена, что ей хотелось что-нибудь швырнуть! Даже когда миссис Пенкалдрон завизжала и приказала Оги Фиску стать в дверном проходе, чтобы Бренда не сбежала, даже когда подоспела университетская охрана, Бренда не могла отвести от картины глаз. Этот отвратительный черный клубок просто ее загипнотизировал; она чувствовала себя так, словно ее волосы затянуло в барабан стиральной машины, словно настоящие чувства были разрушены несколькими неправильными решениями.
Сто пятьдесят тысяч долларов плюс гонорар юриста. Это была лишь начальная цена; она была несоизмерима с уроном, нанесенным репутации Бренды. Она больше никогда не будет работать в учебном заведении.
«Позвони Джону Уолшу!» — гласила записка. Но нет, Бренда не могла этого сделать. Она выключила телефон.
* * *
Пришло и ушло первое июля, затем второе — и все еще не было никаких известий насчет двухсот десяти долларов от Диди. Джоша это не удивляло; одолжить деньги Диди было практически равносильно тому, чтобы выбросить их в мусорное ведро. В своем дневнике он написал Диди угрожающее письмо («Ты должна повзрослеть! Отвечать за свои поступки! Ты не можешь запрыгивать глубоко в воду, а затем кричать, что тонешь!»). Он писал все это в порыве гнева и был рад, что не согласился одолжить Диди деньги еще раз. Когда она снова попросила денег, он сказал «нет» и с тех пор больше ничего о ней не слышал. Она не появлялась на парковке Нобадир-бич и перестала по ночам, напившись, оставлять сообщения у него на телефоне. И он с удовольствием вообще забыл бы об этом долге, но проблема была в том, что кто-то — и Джош никогда не узнает кто — рассказал об этом займе Тому Флинну, который считал, что если ты одолжил кому-то деньги, которые заработал своими руками, то должен во что бы то ни стало их вернуть. И, к большому сожалению Джоша, отец поднял эту тему за ужином.