Босиком

Мелани шла по тротуару, глядя на свой любимый крошечный сад. Бренда была такой же порочной, как Фрэнсис Диджитт, такой же бесчестной. Что могло помешать ей переспать с чужим мужем? Мелани посмотрела на изящные бутоны ириса. Она закрыла глаза и увидела, как целуются Бренда и Джош.
 Джош. 
К тому времени как Мелани добралась домой, возле коттеджа стоял только джип, что означало, что Бренда увезла Вики на химиотерапию. Мелани ворвалась в дом, распахнув входную дверь. Она все еще хотела яиц, а потому направилась через комнаты в кухню, хлопая дверьми и проговаривая про себя: «Сука, шлюха, сука!» Мелани казалось, что волосы у нее на голове стали дыбом, а кожа покрылась пузырями, которые вот-вот лопнут.
— С тобой все в порядке?
Мелани обернулась. Из спальни Вики с малышом на руках вышел Джош. Блейн стоял рядом с ним — мини-Джош, поскольку теперь мальчик повторял все слова и жесты своей няни. На лице Блейна было недоумение и интерес. Мелани сделала последний глоток напитка и выбросила пустую бутылку в мусорное ведро.
— У меня все прекрасно, — сказала она, стараясь не выдавать свое истинное настроение, и повернулась к ним спиной. Пустая сковородка зашипела на плите. Мелани бросила на нее кусочек масла, затем достала из холодильника яйца, так хлопнув дверцей, что бедный старый холодильник задрожал. Невозможно было ненавидеть Джоша. Он был чертовски привлекателен, особенно рядом с детьми. Мальчики очень его любили, а он любил их, и это делало его просто неотразимым. Черт подери! Это было ужасно. Мелани ревновала, как никогда в жизни. Она хотела, чтобы Джош выбрал ее, чтобы он целовал ее, она хотела, чтобы Джош смотрел на нее так, как он смотрел на Бренду. И не важно, что он был очень молод. Он все же был взрослым молодым человеком, добрым и хорошо воспитанным, обладал качествами, которые нравились женщинам. К тому же Мелани казалось, что ей четырнадцать. «Он сводит меня с ума», — подумала она. Она стеснялась это признавать. Но это было правдой. «Он мне нравится. Я его люблю. Это просто смешно!» Мелани разбила яйца на сковородку, и они начали шипеть. За ее спиной не было слышно ни звука, и она боялась обернуться. Пускай поразмыслит о том, что с ней случилось. Пускай угадает. Мелани посолила яйца и попыталась их перевернуть, но у нее ничего не вышло. Из яиц получилась каша. Мелани опустила два кусочка хлеба в тостер. В комнате было тихо, и Мелани решила, что мальчики уже ушли, но когда обернулась, увидела, что они — все трое — сидят за кухонным столом и наблюдают за ней.
— Что? — спросила она. — Вы не собираетесь на пляж?
— Немного позже, — ответил Джош.
— Эти яйца я поджарила для себя. Если хочешь позавтракать, можешь приготовить себе что-нибудь, когда я закончу.
— Я не голоден, — сказал Джош. — А раз ты ешь, значит, чувствуешь себя лучше.
— Я действительно чувствую себя лучше, — ответила Мелани. Она намазала тост маслом, сверху положила кашу из яиц и села за стол.
— Ты кажешься очень рассерженной, — сказал Джош. — Что-то связанное с твоим мужем?
— Нет, — сказала Мелани. — На этот раз он тут ни при чем.
— Может, хочешь о чем-то поговорить? — спросил Джош.
Она подняла глаза от тарелки и посмотрела на него. Он очень пристально на нее смотрел. Он смотрел на нее так, как ей того хотелось, а может, ей только показалось. Эти зеленые глаза. Портер был занят своей соской, его голова лежала у Джоша на груди. Мелани надеялась, что в силу своей молодости Джош был другим, что он не принимал как должное свою власть над женщинами. Но он прекрасно все понимал. Ему были известны все трюки Питера Пэтчена и, может, еще какие-то. Приложение к красоте и силе, и, без сомнения, его мама довела это до совершенства. Но как бы там ни было, он впервые в жизни выказывал к Мелани истинный интерес, хотя менее чем час назад целовался с Брендой. Может, это было для него игрой — соблазнить всех женщин в доме номер одиннадцать по Шелл-стрит? И следующей будет Вики?
 
— Мне нужно в туалет, — сказал Блейн. Он посмотрел на Джоша, словно спрашивая разрешения, и Джош кивнул, но его взгляд все еще был обращен на Мелани. Блейн вышел из-за стола.
Мелани принялась за яйца; желтки оказались менее жидкими, чем она надеялась.
— Я видела, как вы с Брендой целовались, — сказала она.
Джош засвистел, как баллон, из которого выпускают воздух, и откинулся назад, на спинку стула.
— Да, — ответил он. — Собственно, это она поцеловала меня.
— Это не выглядело, как невинный поцелуй, — заметила Мелани.
— Я думал, что она что-то подразумевает под этим, — сказал Джош. — Но нет. Она просто была в отчаянии, понимаешь, из-за Вики, и нуждалась в моей помощи. — Он пересадил Портера на другую сторону и прижался губами к его голове. Мелани ела яйца с тостом. Она больше не могла это слушать и все же хотела знать.
— В какой помощи?
— Чтобы я поговорил с Вики. Заставил ее поехать на химиотерапию. Что я, собственно говоря, и сделал. То есть не знаю, повлиял ли на это я, но Вики поехала.
Мелани кивнула. Она снова почувствовала себя лишней, пятым колесом. В доме происходили драмы, о которых она даже не знала.
— Ну и что Бренда?
— Она любит кого-то другого, — сказал Джош. — Какого-то студента из Нью-Йорка.
— Джона Уолша, — сказала Мелани и снова откусила немного от бутерброда. Ее настроение улучшилось, гнев и замешательство начали потихоньку исчезать. Мелани услышала, как в туалете потекла вода, и тут же Блейн позвал Джоша. Парень улыбнулся и встал.
— Так что… не бери в голову. Невелика беда. Бренда думает о другом. Я имею в виду… ну, ты знаешь, каково это.
— Да, — сказала Мелани. — Знаю.
  
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 
Июль
 
Бренда провела в Нантакете уже три недели, но совершенно не продвинулась с этим чертовым сценарием. Изо дня в день она уходила из дому в девять часов и шла на пляж, устраивалась поудобнее на пустынном песчаном берегу с термосом кофе и блокнотом с отрывными страницами. Она так хорошо знала сюжет «Невинного самозванца», словно написала эту книгу сама. По этой книге можно было бы отснять прекрасный фильм, если она, Бренда, сумеет правильно ее подать. Это была неисследованная классика, насыщенная трагедиями и с допускающей двоякое толкование моралью. Бренда могла бы оставить действие романа в том времени, в котором он был изначально, пригласить Джона Малковича на роль Кельвина Дера и одеть его в вычурные сорочки с кружевными воротничками и парик. А могла модернизировать сценарий — превратить Кельвина Дера в строителя из Джерси-Сити, который случайно убил Томаса Бича, сбив его на своем «датсане 300ZX» при выезде с парковки у стадиона Ши в Квинсе после концерта Брюса Спрингстона. Потом, после нескольких невероятных совпадений, Кельвин занимает место Бича на фондовой бирже «Голдман Сакс» и начинает встречаться с его невестой Эмили, владелицей магазина «Кейт Спейдс» в Сохо. Бренда предполагала, что фильм будет иметь огромный успех одновременно у критиков и у зрителей. У нее даже были небольшие связи в кинобизнесе — отец ее бывшей студентки Эми Фельдман был президентом «Марки филмз».
Но она не могла писать.
Всю жизнь Бренду легко отвлекали всякие мелочи. Для работы ей были необходимы уединение и абсолютная тишина. Когда она училась в старших классах, об этом заботились ее родители — Эллен Линдон выключала радио, из которого доносились классические мелодии, отключала звонок телефона, позволяла Бренде прогулять обед, чтобы позаниматься в полной тишине в читальном зале библиотеки Брин-Морского колледжа. А потом, во время учебы в колледже и последипломного образования, Бренда отыскивала места, где ее никто не мог найти, и спокойно читала и писала по нескольку часов. Она закрывала на замок дверь своей квартиры и задергивала шторы. Однажды на Рождество Вики подарила ей табличку на дверь: «Просьба не беспокоить: гений работает». Вики вложила в свой подарок уйму иронии; сестра Бренды меньше, чем кто бы то ни было, понимала, что такое одержимость: она с детства интересовалась огромным количеством вещей. Но Бренда не могла одновременно думать о двух вещах, а тем более о четырех или пяти, и в этом была ее проблема. Как могла она написать сценарий, когда голова ее была забита подробностями позора, проблемами с законом и повседневными заботами, всепоглощающими переживаниями о Вики и детях и более всего затяжной одержимостью Джоном Уолшем?