Дверь в мансарду

— Не обижайтесь на меня, мисс Лейт. Но значит, вам сейчас около сорока лет?
Карен принялась с невозмутимым видом размешивать чай в другой чаше.
— Замечательно, — пробормотал мистер Квин. — Мне говорили, что в эти годы жизнь только начинается.
Робкий и усталый взгляд Карен теперь был прикован к груди доктора Макклура.
— Это просто совпадение. Жизнь начинается и в пятьдесят и в пятнадцать лет. — Она негромко вздохнула. — Жизнь начинается, когда приходит счастье.
Женщины многозначительно переглянулись, понимая, что имеет в виду Карен: ведь к ней в одно и то же время пришли и слава и любовь. Одна из них не без тайного коварства осведомилась у доктора Макклура, что он об этом думает.
— Я больше не принимаю роды, — коротко бросил тот.
— Джон! — упрекнула его Карен.
— Ну что ж! — махнул он массивной рукой. — Я не интересуюсь началом жизни. Я интересуюсь ее концом.
Никто не стал объяснять, что он подразумевает, поскольку доктор Макклур был заклятым врагом смерти.
* * *
Некоторое время все молчали. Доктор Макклур не только постоянно имел дело со смертью, но и обладал мощной духовной энергетикой, заставляющей людей притихнуть, часто помимо их воли. В нем чувствовалась какая-то чистота, будто скопившаяся пыль и земная грязь стерилизовались от контакта с ним, а у собеседников возникала неловкость, и они начинали думать о карболке и белых халатах. Одним словом, его воспринимали как верховного жреца некоего эзотерического культа. О нем ходило немало легенд.
Деньги и слава для него ничего не значили, возможно, потому, как утверждали завистники из числа его коллег, что и того и другого у него хватало с избытком. К большинству людей он относился как к насекомым, копошащимся под окуляром микроскопа, и считал их пригодными лишь для лабораторных исследований. А когда они начинали его раздражать, он нетерпеливо прихлопывал их своими большими волосатыми руками.
Доктор Макклур был человеком рассеянным и неряшливым. Никто не помнил, когда он носил хоть какой-то другой костюм, а не этот, старый, коричневый, мятый, с потрепанными лацканами и манжетами и небрежно болтавшийся на плечах. А еще он был человеком физически сильным и очень усталым и, хотя выглядел моложе своих лет, в то же время казался столетним старцем.
Любопытный парадокс: этот суровый человек, внушавший людям искренний страх и заставлявший их чувствовать себя детьми, сам был сущим ребенком во всем, кроме его работы. Он часто бывал сердит, беспомощен, а в большом обществе — даже робок и совершенно не сознавал, какое впечатление производит на окружающих.
Теперь Макклур не отводил от Карен страстного, умоляющего взгляда — так смотрят дети на мать в минуты крайней опасности — и недоумевал, почему все внезапно смолкли.
— А где Эва, Джон? — торопливо спросила Карен. Когда доктор смущался и не знал, что ему делать, у нее обычно пробуждалось шестое чувство.
— Эва? По-моему, я ее видел…
— Я здесь, — откликнулась высокая девушка, стоящая на ступеньке павильона. Но не стала к ним подходить.
— Вот она, — с облегчением подтвердил доктор Макклур. — Ну как, тебе удалось развлечься, дорогая? Ты хочешь…
— Где ты была, милочка? — поинтересовалась Карен. — Ты здесь со всеми знакома? Это мистер Квин, я не ошиблась? Мисс Макклур. А это…
— По-моему, мы все уже когда-то встречались, — ответила Эва Макклур с легкой, светской улыбкой.
— Нет, мы с вами никогда не встречались, — искренне возразил мистер Квин и тут же встал.
— Папа, у тебя опять съехал галстук, — заметила мисс Макклур, проигнорировав мистера Квина и холодно глянув на остальных мужчин.
— О, — вздохнула Карен. — Его просто невозможно привести в приличный вид.
— Со мной все в порядке, — промямлил доктор Макклур и отошел в угол.
— А вы тоже пишете, мисс Макклур? — полюбопытствовал поэт.
— Я ничего не делаю, — любезно пояснила девушка. — Извините меня, Карен. Кажется, я вижу… — И, оставив разочарованного поэта и других гостей, она скрылась в толпе беспрестанно сновавших взад-вперед японских слуг. Их наняли на этот вечер, и они подавали собравшимся всевозможные невиданные экзотические блюда. Однако Эва больше ни с кем не говорила и, не оборачиваясь, проследовала к маленькому мосту в глубине сада. Вид у нее был очень хмурый, даже сердитый.
 
— У вас очаровательная дочь, доктор, — пропыхтела русская дама-писательница. Ее огромная грудь колыхалась под блузой из тюля. — Приятно видеть столь здоровое и свежее существо!
— Да и как ей такой не быть! — откликнулся доктор Макклур, поправляя галстук. — О ней хорошо позаботились. Вот и вырос отличный образец.
— У нее великолепные глаза! — отнюдь не поэтически заметил поэт.
— Но, как мне кажется, слишком холодные.
— О, Эву рассматривают, точно она на сцене, — улыбнулась Карен. — Кто-нибудь хочет еще чаю?
— По-моему, замечательно, что у вас нашлось время для воспитания девочки, доктор, — вновь запыхтела русская дама.
Доктор Макклур посмотрел сначала на поэта, потом на русскую даму, — у обоих были плохие зубы, и к тому же он терпеть не мог обсуждать свои личные дела с посторонними.
— Джон находит время для всех, кроме самого себя, — поспешила вставить Карен. — Ему давно пора как следует отдохнуть. Еще чаю?
— Подобное отношение к себе — признак истинного величия, — произнес издатель Карен и сияюще улыбнулся. — Доктор, отчего же вы не поехали в Стокгольм в декабре прошлого года? Трудно себе представить: человек пренебрег международной медицинской премией!
— Не было времени, — пробурчал доктор Макклур.
— Он вовсе не пренебрег, — уточнила Карен. — Джон не может ничем и никем пренебречь. Он ведь настоящий ребенок.
— Именно поэтому вы и выходите за него замуж, моя дорогая? — осведомилась русская дама, запыхтев сильнее прежнего.
Карен улыбнулась:
— Еще чаю, мистер Квин?
— Это так романтично! — раздался пронзительный голос романистки, пишущей о Новой Англии. — Два лауреата премий, можно сказать два гения, соединяются, чтобы потом, по законам наследственности, создать…
— Еще чаю? — перебила ее Карен.
Доктор Макклур, бросив на дам сердитый, сверкающий взгляд, отступил в сторону.
По правде говоря, жизнь началась для этого доброго человека в пятьдесят три года. Он никогда не думал о возрасте, а потому не считал себя стариком, впрочем, как и молодым. Внезапный всплеск юношеского задора одновременно и забавлял, и раздражал его. Конечно, он мог бы получить медицинскую награду, не меняя хода своей давно сложившейся жизни. Но это означало бы неизбежную суету и шумиху, всегда вызывавшую у него одну лишь досаду. Интервью для прессы, приглашения на конференции и прочие торжественные заседания, присуждения почетных степеней… И он, по обыкновению, предпочел равнодушно отмахнуться. Доктор даже не поехал в Стокгольм, хотя его известили о награде еще прошлой осенью. Новое исследование без остатка поглощало все его время и внимание, поэтому май застал его в Нью-Йорке, а точнее, в его детище и империи — Онкологическом институте.
Однако влюбленность в Карен настолько ошеломила Макклура и выбила из колеи, что он на несколько месяцев погрузился в себя и замолчал. В его душе шла беспрерывная борьба, и он никак не мог избавиться от раздражения. Как же все чертовски ненаучно произошло — влюбиться в женщину, которую знаешь больше двадцати лет! Он помнил Карен еще угрюмым семнадцатилетним подростком, изводившим своего терпеливого отца бесконечными вопросами о Шекспире. Это происходило в доме Лейтов в Токио, где за окнами, на юго-востоке, как огромная порция мороженого, возвышалась Фудзияма.
В ту пору доктор Макклур был совсем молод и оказался в Японии в поисках материалов для своих первых исследований в области лечения рака. Тогда он вовсе не думал о Карен, а если и вспоминал о ней, то без каких-либо нежных чувств. Но вот ее сестра, Эстер, ему, конечно, нравилась. О ней он думал очень часто и воспринимал ее как земную богиню — с золотистыми волосами, чуть прихрамывающую. Так почему же он влюбился в Карен, которую не видел целых девять лет — с 1918-го по 1927 год?! Странный и какой-то инфантильный поступок. Только сердцу не прикажешь. Естественно, когда она покинула Японию и переехала в Нью-Йорк, он по сентиментальным причинам стал ее лечащим врачом. Старое знакомство, ну и тому подобное. Очевидно, ему хотелось это доказать. Похоже, сентиментальность — скверная штука. Уже одно то, что он сделался ее врачом, скорее могло бы отдалить их друг от друга и превратить их отношения в сугубо профессиональные… Но все вышло иначе.