Валдар Много-раз-рожденный. Семь эпох жизни (ЛП)
— И нынешний, и будущий, если пожелаешь, мой истинный рыцарь, — согласилась она. — Теперь перейдем к моей истории, а сначала к драгоценностям. Ты знаешь, что сэр Филип завещал поместье Кэрью своей жене Мэри, и так как она умерла, не успев родить наследника, оно перешло к ее матери леди Дрейк, а когда «Безжалостный» так и не вернулся, и сэр Фрэнсис вступил во владение поместьем от ее имени, эти вещи были найдены вместе с другими моими драгоценностями в твоей комнатке, где, как ты помнишь, я их хранила. Старшая дочь леди Дрейк вышла замуж за старшего сына лорда Говарда Эффингемского, и эти твои драгоценности были свадебным подарком ее матери. С тех пор они стали фамильной реликвией, и, поскольку я ее дочь в шестом поколении и последний ребенок в нашем роду, они снова вернулись через меня к тебе.
— Не через тебя, а с тобой, милая, — уточнил я. — А теперь, как ты узнала меня снова?
— Потому что я никогда не забывала тебя.
Она произнесла эти совершенно удивительные для меня слова голосом, в котором не было дрожи, так сильна была ее милая убежденность.
— Потому что через жизни, которые я прожила, и через ту последнюю смерть, которой я умерла ради тебя и истины, мне была дана способность видеть сквозь завесу, которая охватывает вещи времени.
Когда мое мертвое тело повисло на столбе, я увидела тебя другими, более ясными глазами. Я видела, как ты бросил вызов смерти во всех ее проявлениях ради праведной мести. Я видела, как ты уплывал один сквозь бурю и тьму. Я наблюдала за тобой во время твоего смертного сна в пещере посреди моря, а потом для меня наступило новое рождение, и вместе с моей новой смертной жизнью росла другая жизнь, в которой, когда я забывала мир, я вспоминала все, что случилось раньше, и все причины событий стали мне ясны.
Это то, что я заслужила для себя и для тебя, и все это будет твоим, когда ты сразишься в последней из твоих многочисленных битв за правду и свободу, и это случится скоро. Это твоя работа, и скоро она закончится, как и моя. Сквозь тучи твоей последней битвы над миром воссияет новая эпоха, и для тебя, как и для многих других, после долгой борьбы наступит мир.
Едва эти нежные торжественные слова замерли у нее на устах, как в комнатку, где мы уединились, вошел адъютант и, отдав честь, вручил сложенный лист бумаги, после чего удалился, не сказав ни слова.
Я развернул листок и прочел:
«Войска выступят в течение часа. По приказу герцога.
Гордон».
Я подал письмо Илме, она прочла его и вернула недрогнувшей рукой. Затем она вложила свои ладони в мои и снова сказала мне, как говорила много веков назад на берегах Тигра:
— Прощай, Валдар, до тех пор, пока ты не вернешься с победой. Пришло время войны. Завтра или послезавтра снова придет время любви.
— Нет, оно всегда здесь у меня, и всегда будет, пока мое сердце хранит мысль о тебе, моя милая, — ответил я. А потом, так как для долгих прощаний не было времени, а сердце мое было слишком горячо и полно для слов, я обнял ее и поцеловал, и с ее прощальным поцелуем, все еще теплым и сладким на губах, я покинул ее, чтобы найти Марка и проститься с нашей хозяйкой.
Не прошло и часа, как все мы уже были в седле и мчались вместе с длинными потоками пехоты, конницы и артиллерии, хлынувшими по дороге на Катр-Бра. Там, как вы знаете, мы встретили французского маршала Нея и отбросили его обратно на Фран, в то время как Наполеон гнал прусского фельдмаршала фон Блюхера из Линьи на Вавр. Затем мы отступили, ожидая нападения Корсиканца на возвышенности Мон-Сен-Жан возле Ватерлоо. Ночь 17-го числа застала нас в час, когда мы разбивали там лагерь на промокшей земле, которая скоро должна была превратиться в дикую кровавую трясину. Мы сидели у потрескивающих костров под непрекращающимся дождем, который, по правде говоря, высасывал силы Наполеона с каждой падающей каплей.
Всю ночь бушевала буря, бесконечными потоками обрушивался потоп, и день начался унылым зрелищем, которое волшебство битвы, как всегда, превратило в великолепие. Мы встали из грязи и выстроились лицом друг к другу — две армии, которым предстояло сразиться в тот день за величайший приз, который когда-либо зависел от случайности войны.
К девяти часам потоп прекратился, и еще более двух часов мы стояли и смотрели друг на друга, молчаливые и страшные, собирая силы, чтобы нанести и принять те могучие удары, которые еще до полудня потрясут мир. Это была передышка, которую дал нам дождь. Если бы не этот рассвет, батареи, прославившиеся под Аустерлицем и Йеной, обрушили бы на наши ряды бурю и смерть. Но колеса пушек и повозок с боеприпасами крепко увязли в грязи, став неподвижными и бесполезными, пока земля не просохла настолько, чтобы их можно было вытащить.
Так тянулись медленные минуты, наполненные судьбой. Часы на деревенской колокольне четко отбивали время в затишье перед бурей, пока в половине двенадцатого не зазвонили с башни Нивеля. Тогда мы увидели движение в правом крыле великолепного строя, который протянул свои теперь сияющие линии вдоль гребней склонов перед нами по другую сторону той долины смерти, в которой свобода и тирания скоро должны были сцепиться в смертельной схватке.
Еще несколько минут, и мы увидели облачко дыма, вспышку пламени и услышали короткий, резкий звук выстрела одиночного ружья. Это был боевой сигнал и погребальный звон для Наполеона и той великой армии, которая к полуночи должна была превратиться в разбитый сброд, в отчаянии удирающий без командующего с места своего последнего поражения.
Не успел дым рассеяться, как прогремел гром целой батареи, и колонна за колонной французы покатились вниз по склону на левом фланге и бросились на шато Угумон.
Это был первый удар. Старый замок и сад пылали, как вулкан, среди стремительных клубов дыма. Грохот английских орудий справа смешался с громом французской артиллерии, а затем буря прокатилась по долине налево, где в ожидании стояли мы, чтобы выполнить суровый простой приказ, который был дан нам: «вступить в бой и бить сильней везде, где есть возможность».
У меня нет подробного рассказа о Ватерлоо, и я не могу сообщить вам что-то, чего нет в той истории битвы, о которой вы знаете более чем достаточно. Я был всего лишь один человек с единственной парой глаз, словно потерпевший кораблекрушение моряк, который цепляется за обломок рангоута и видит столько же в широком просторе моря, сколько я мог видеть в этом огромном океане дыма и пламени.
Для меня это был хаос атакующих эскадронов, которые то накатывались на неподвижные, окаймленные штыками британские каре, то откатывались назад поредевшие, разбитые вихрем огня и градом свинца, который разражался, как только они достигали расстояния огня. Это был хаос движения и встречного движения длинных, мускулистых линий конницы и пехоты, которые раскачивались взад-вперед в ожесточенной борьбе, как чудовища, корчащиеся в предсмертной агонии, изгибаясь то в одну, то в другую сторону, ломаясь на куски и снова соединяясь, пока, наконец, из боя не начнут выходить, шатаясь, дезертиры с одной стороны во все увеличивающихся количествах, а затем гнущаяся, извивающаяся линия рванется вперед, и то, что было битвой, станет погоней.
Все это и многое другое я видел мельком в коротких паузах, переводя дух от нашей жаркой работы. Наш первый шанс представился, когда Наполеон предпринял первую атаку на левый фланг и центр британцев. Восемнадцать тысяч пехотинцев-французов вместе с окаймленным сталью облаком конницы Келлермана пронеслись вниз по склону от главной французской линии и поднялись на следующий гребень, где у французов были установлены семьдесят четыре орудия, готовые начать смертоносную работу. Они быстро прошли между пушками и спустились в долину перед нами. Тогда прогрохотали орудия, и буря картечи и ядер, пролетев над их головами, обрушилась в самую гущу британской линии.
Впереди стояла бригада голландцев и бельгийцев, и едва французские стрелки открыли огонь, как трусы дрогнули и побежали, как овцы. Когда они пробегали через английские ряды, англичане, одновременно смеясь и ругаясь, дали по ним залп, чтобы поторопить их на их позорном пути, а затем повернулись навстречу французам, стоя так хладнокровно и организованно под этой железной бурей, как будто это был всего лишь дождь из градин.