Беги, если успеешь (СИ)

— Что-то случилось?
— Да, — выпалила я, — я поняла, что стряслось с Мирандой Хопкинс!
— Вот что, — сказала миссис Перегрин, — я сейчас принесу чаю с печеньем, а вы садитесь, где вам будет удобнее. И не шумите слишком, Руби, моя горничная, только недавно легла спать.
Мы расселись, а я всё никак не могла понять, как не навредить Долли моим рассказом. Ведь если я права, это означает, что она может сотворить с собой то же, а это ужасно.
У Миранды Хопкинс были два брата и старшая сестра, любящие родители и жених. Я помнила её хохотушкой, любительницей рискованных затей и вообще довольно отважной девушкой. Долли отличалась от неё, как день от ночи: скромная, начитанная, очень вежливая, она редко делилась с кем-то сокровенным и никогда не принимала участия в шалостях. Если Миранда, которая так любила жизнь и смеялась над теми, кто её осуждал, поступила так, что же будет с Долли?
Но как умолчать о подробностях, я не представляла, так что положилась на провидение и, когда миссис Перегрин вернулась с чаем, начала рассказывать. Меня слушали внимательно, хотя мне казалось, что я говорю так путано, что смысл моих слов ото всех ускользает.
— …А потом я увидела на берегу этого крохотного озерца тростник и всё поняла, — бормотала я, проклиная своё косноязычие. — Понимаете, там были не заросли тростника, а буквально несколько стеблей, неожиданно высоких, и я вспомнила Сирингу и поняла, куда делась напея. За ней гнались, и она просто превратилась в тростник, понимаете? Поэтому не появилась новая: она ведь не умерла, она всё там же, на месте, на своём лугу. Но наяву мы — отображение себя ночных, то есть та напея наяву, наверное, похожа на Миранду. Растение, понимаете?
Какое-то время все молчали. Потом Долли медленно произнесла:
— Но мы ведь не можем управлять своими снами.
— Вздор, — немедля отозвалась миссис Перегрин. — Мисс Марш только что рассказала, как решила выйти из леса и пойти искать дорогу — и так и сделала.
— Бедная девушка, — вздохнула мисс Марпл, переворачивая вязание. — Ей не удалось защитить себя. Ну уж нет, больше такого допустить нельзя. Это чудовищно. Если вы правы, мисс Марш, то во снах кто-то перешёл границу дозволенного. Мы положим этому конец.
— Как же чертовски жаль, что о подобных безобразиях нельзя просто донести в полицию! — миссис Перегрин стукнула кулаком по столу; мы с Долли подпрыгнули. — Или хотя бы рассказать кому-нибудь. Ишь, придумали: неприлично, неприлично!
— Марта, — успокаивающе сказала мисс Марпл, — не шуми. Тут наяву муж жену душит каждый вечер, а она молчит, а ты хочешь, чтобы о снах рассказывали. Мисс Марш, спасибо вам большое, что пришли. Это действительно важно.
Миссис Перегрин решительно кивнула.
— Среди мёртвых её нет, — сказала она, — так что ваша теория, мисс Марш, очень похожа на правду.
— А вы откуда?.. — Я прикусила язык.
— Оттуда, — мрачно отозвалась она. — Я лампада.
Мне стало неловко. Спрашивать об <i>этом</i> миссис Перегрин казалось чем-то совершенно немыслимым. Но её ответ расставил всё по местам. Лампады, нимфы Аида, видели тех, кто уходил в мир теней. И если лампада утверждает, что Миранда Хопкинс не пересекала Лету, значит, так и есть. В конце концов, о тех, кого не видела сама, она, наверное, может спросить, как я расспросила потамию.
— Думаете, Миранда и есть та напея? — жалобно спросила Долли.
— Нужно всё выяснить. — Мисс Марпл закончила ряд и снова перевернула вязание. — У меня был довольно странный разговор с инспектором Слэком днём… Он, разумеется, не спешит делиться со мной информацией, он ведь и не должен этого делать, но у меня создалось такое впечатление, что наш случай не единственный. Я так поняла, что у нашего инспектора затребовали подробнейшего отчёта едва ли не из Скотланд-Ярда. Так что не будем спешить с выводами.
— Милочка, — миссис Перегрин взяла измученную Долли за руку, — пойдёмте-ка спать. Мы с вами ляжем вместе, а значит, и в сон войдём вместе. Хотите побывать у меня в гостях? Место, конечно, мрачное, но там вас точно никто не посмеет беспокоить.
 
Долли благодарно разрыдалась, а я растерянно захлопала глазами. То есть я могла просто уложить её с собой в постель, и всё? Не было нужды мучить бедняжку бессонницей?
— Мы очень мало знаем о снах, потому что ни с кем не говорим о них, — тихо сказала мисс Марпл, правильно истолковав моё выражение лица. — Мы с Мартой прожили на свете достаточно долгую жизнь, чтобы знать такие вещи. Особенно Марта, она ведь засыпала в одной постели с другими людьми. Теперь мы тоже знаете, мисс Марш.
— Долли, дорогая, теперь ты ночуешь со мной! — заявила я, но, к моему удивлению, миссис Перегрин покачала головой.
— Никогда не знаешь, у кого из двоих окажешься, — пояснила она. — Хорошо, если у вас… Где там вы оказываетесь?
— В лесу, — пробормотала я, — я дриада.
Границы приличий всё равно стёрлись, чего уж тут?
Миссис Перегрин кивнула.
— Хорошо, если у вас в лесу. А если у неё в поле? Вдвоём от сатира бегать станете? Нет уж, лучше я, всё равно я живу сама, меня это не обременит. Поглядим, посмеет ли он за мной погоняться.
— Миссис Перегрин, — спросила я, — а правда, что во сне у нас те же лица? Мне показалось…
Она кивнула.
— Если я узнаю этого мерзавца, — мрачно сказала она, — головы ему не сносить, Аидом клянусь.
Меня передёрнуло. Мы все были добрыми христианами, а такие языческие клятвы… они для снов. Но на лице миссис Перегрин было написано: сейчас она — не добропорядочная дама, а лампада, к словам которой следует относиться более чем серьёзно.
— А… а что вы собираетесь делать? — спросила Долли. — Как положить этому конец?
— Найти негодяя, разумеется, — ответила мисс Марпл так просто, как будто осуществить это было не сложнее, чем провязать ещё несколько рядов. — А дальше поглядим: возможно, удастся доказать, что он совершал нечто подобное наяву. А если нет…
Она решительно подцепила спицей петлю.
— Знаю я один способ, — мрачно сказала миссис Перегрин. — Видит Бог, мне хватит сил перетащить какую-то там козлоногую тварь через Лету.
— Если понадобится, — уточнила мисс Марпл.
Чего скрывать, каждый хоть раз в жизни (а на самом деле много чаще) задумывался, кем становятся во сне его родные и знакомые. Мисс Марпл легче всего было представить антисой, ведь её дом всегда утопал в цветах, или ореадой: сидит в горах седовласая нимфа и вяжет. Но в этот миг я подумала, что она могла бы быть какой-нибудь прислужницей Афины или, возможно, Персефоны. Слишком много ненормального, неправильного, отчаянно нехристианского спокойствия было в её глазах. Она готова была подписать приговор. Впрочем, разве не готова была я, скромная дриада, сделать то же самое?
Домой я шла, окрылённая. По крайней мере, проблема Долли была решена! Только теперь, шагая по деревне, погружённой в глубокий сон, я поняла, как же смертельно устала. Уговаривала себя дойти домой, не засыпать прямо в дорожной пыли.
Говорили, что когда-то, в незапамятные времена, люди не умели видеть сны. Когда они засыпали, перед их глазами просто как будто бы выключали свет, и всё. И вот тогда, если верить древним легендам, я бы не осмелилась так спокойно идти по ночной улице одна. На меня непременно бы кто-нибудь напал, одержимый жаждой наживы или, того хуже, похотью. Сейчас же все с радостью предаются снам, ведь там можно пережить удивительные приключения в совершенно ином мире…
Я помотала головой. Нет уж, Фрэн Марш, давай ты подставишь после слова «ведь» то, что там, по всей видимости, стояло изначально.
 
Ведь во снах с нас спадает налёт цивилизации. Засыпает душа, Божественная искра, засыпает мораль, и мы можем позволить себе совершать всё то, о чём не смеем и думать наяву. Я никогда не была одержима особыми страстями, но даже я во сне вела себя так, что если бы меня увидели родители, то, наверное, отправили бы в работный дом, если работные дома ещё остались в Британии. Я покраснела, вспомнив, как купалась нагишом, наслаждаясь потрясающим ощущением, когда прохладная вода скользит по коже, и как радостно шелестело листвой моё дерево, словно бы подбадривая меня, и мне казалось, что оно — ещё один человек, совсем посторонний, который смотрит на меня, любуется мной, считает моё тело красивым. И как захлёстывали меня бесстыжие чувства и желания, и я ложилась на траву, широко разводя ноги, и ласкала себя руками в тех местах, о которых и думать, и спрашивать мне запрещалось. Началось всё с того, что я просто исследовала своё тело, пока было можно, — а я была отчего-то убеждена: здесь можно. Затем оказалось, что некоторые прикосновения особенно приятны, и, хотя я прекрасно понимала, что совершаю непристойности, меня это не останавливало: сны ведь вообще непристойны. Я нередко делала это, лаская себе соски и то, что находится между ног, не сдерживая сладострастных стонов, выгибаясь и представляя, что дерево, к которому обращены мои раздвинутые ноги, смотрит на меня и понимает, что я делаю.