Тотем (СИ)

Упокоенный дух девушки благодарно посмотрел на росомах и навечно исчез, растворившись в тумане.
***
У каждого дома свой характер. За короткую жизнь Шайло повидала их немало. Новых и богато обставленных, но пустых и бездушных. С дырами в крышах и с гуляющим ветром, словно на улице, где даже очаг не спасал. Но это место было иным. В старой хижине на окраине тихое потрескивание поленьев звучало колыбельной для заблудшей души. Запах свежего хлеба, хвои и молока — было в этом что-то родное.
На глиняной печке было тепло и уютно. Наевшись, Шайло забралась на неё и не заметила, как задремала. Хозяйский сын сидел на полу и играл с деревянной лошадкой. Не касаясь лавки золочеными копытами, она скакала под тихое цоканье мальчика. Здесь они были одни. Визэр ушёл ещё засветло — авось повезёт, и к ужину на столе будет вкусное жаркое. Медведица ушла по полудню, велев детям присматривать друг за другом и не покидать дом. Она понесла пряжу на базар, и надеялась выменять её на что-то полезное — крупу или муку.
Ощущение дома обволакивало и согревало, словно руки матери. Шайло вжалась лицом в подушку, зарылась в одеяло так глубоко, что торчала только рыжая макушка, теряясь среди рисунка. Девочка чувствовала, как старые мозолистые руки обнимают её и прижимают к груди, защищая, и невольно звала её во сне: «ба… ба…». Женщина растратила молодость, но приобрела иную красоту. Золото волос сменило серебро, в глазах остался след прожитых долгих лет, но руки, улыбка и взгляд всё ещё были такими же тёплыми и добрыми. Голос ласковым. Смех искренним. И не было ничего драгоценнее этих объятий.
«Просыпайся, огонёчек».
Шайло вжалась в неё сильнее. Замотала головой.
«Пора».
Шайло встрепенулась, резко села, запутавшись в стёганом одеяле. Что-то потревожило её, и девочка оглянулась. Миттэ так же играл с лошадкой, не замечая, что названая сестрица проснулась. Ни Визэра, ни Лаогеры. Бабушки тоже нигде не было. То был лишь сон из приятных воспоминаний.
Стало как-то тоскливо, и Шайло захотелось окликнуть мальчишку. Женский крик донёсся со двора эхом беды. Шайло вздрогнула от резкого стука, сжала в кулаках одеяло и обмерла. Лошадка выпала из руки Миттэ и упала на пол. Шум и гвалт на улице нарастали. Ржали кони. Кричали женщины и дети. Лязг и свист вымораживали нутро страхом.
— Мати?.. — испуганно позвал Миттэ.
Мимо их дома проскакала лошадь, волоча за собой привязанную к седлу женщину. Всадник потешался, громко смеясь под крики боли и молитвы, обращённые к Зверю.
Дверь в хижину распахнула; деревянная ручка ударилась в стену с размаха, и мирной жизни пришёл конец. Вместе со снегом и ветром ворвался долговязый незнакомец с заросшим лицом и чёрными космами, спадающими на острые скулы. Он огляделся, не заметив Шайло, но медвежонка приметил сразу.
Миттэ перепугался, закричал, зовя мать и отца. Бросившись на пол, он ускользнул от рук мужчины, шустро заполз под стол и спрятался там. Брякнула на поясе рабская цепь; мужчина нагнулся, схватил мальчонку за ногу, и собирался уже вытащить его пищащего и напуганного, как Шайло прыгнула ему на спину, крепко ухватилась за шею, а зубами впилась в ухо. По коже потекла кровь, она же ощущалась на языке девочки. Мужчина закричал от неожиданности и боли.
— Ах ты, сука!
Схватив Шайло за шкирку, он рывком содрал её с себя и сбросил на пол. От крепкого удара перед глазами Шайло всё поплыло, в ушах загудело, она невольно захныкала, пытаясь подняться на руках. Скула горела огнём.
Мужчина уже шёл к ней, собираясь выбить из неё дух, как мальчишка, не испугавшись, вцепился в его ногу, мешая сделать шаг и не подпуская к сестре. Мужчина пнул его, не жалея, и Миттэ свернулся калачиком от боли. Слёзы проступили из глаз. 
Шайло пыталась дотянуться до ножа, но не могла. Ей казалось, что всё это — уже было однажды.
«Пожалуйста», — молила она Зверя, протягивая пальцы до рукоятки.
Мужчина схватил её, подтащил к себе, перевернул на спину, довольно ухмыляясь, и показал нож, собираясь сначала отомстить за пролитую кровь.
 
Шайло зажмурилась от страха как в тот раз, в лесу, при встрече с вендиго. Что она могла против мужчины? Сил в её руках не хватало, чтобы вырваться, а рычание и ненависть в глазах не спасали от рабской метки.
Холодное лезвие коснулась её горла, и что-то тёплое тяжёлыми каплями упало на её лицо и шею. Открыв глаза, она увидела Визэра. Ярость в янтарных глазах пылала пламенем сотни жаровен. Меч медвежьего княжича вошёл в голову Волка. Горячая кровь стекала из разверзнутой раны. Шайло в страхе отползла к перевернутой лавке, вжавшись в неё спиной. Лисица неотрывно с широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела на содрогания тела Волка, на его закатанные глаза и выпавший из распахнутого рта язык. Меч, обагрившись кровью, прошёл насквозь, выглядывая острым концом над лопоухим ухом с оторванной мочкой. Когда Визэр потянул меч обратно, Волк растянулся на полу и пустыми глазами смотрел в сторону очага. Кровь натекала под ним, просачиваясь в щели между досками и въедаясь в дерево свидетельством чужой смерти.
— Пойдём, — поторапливал Визэр, подхватывая мальчишку на руки и протягивая руку Шайло. 
Но она словно смотрела сквозь него — на тело мертвеца. Неотрывно. Со страхом. Как зачарованная. Визэр присел напротив, но даже так она пыталась высмотреть тело за его плечом, пока княжич не накрыл её щёки горячими ладонями и заглянул ей в глаза.
— Смотри на меня, Шайло.
Всё ещё дрожа от страха, она посмотрела в глаза Визэра и кивнула. Больше всего она боялась закрыть глаза и снова увидеть изувеченное тело и кровь на полу.
***
Война стала той чумой, что в наказание от Зверя обрушилась на все княжества. Кара за жажду большей власти. Кара за попранный мир. Кара за гордость тех, кто не пожелал сплотиться вместе и выступить против зла единым фронтом.
Полог шатра не опускался. Последние несколько часов Ридихан провёл по локоть в чужой крови, пытаясь спасти жизни воинов, которые ещё дорожили воспоминаниями о мире и сражались за дом, не жалея себя. Он не был воином, но сражался за каждого мечника, надеясь, что война закончится, и воины вновь вернутся к семьям. Живыми.
В шатре лекаря было шумно. Где неровное дыхание прерывалось стоном, в ином месте — прерывалось навсегда. Где просили воды — там холодные руки помощницы, слишком юной, чтобы быть здесь, но уже наученной на горе войны, что значит истинная ценность человеческой жизни, успокаивали с лаской матери, обещая покой и избавление от боли.
Руки лекаря неустанно шили раны, очищали их от грязи, пока губы, глупо не уповая на случай, шептали молитвы, обращённые к Зверю, только бы всё это кончилось. Он хватался за пилу, когда не было другого шанса, и вспоминал как ещё несколько месяцев назад просил прощения у молодого воина, за то, что лишит его ведущей руки. Больше не просил. Убеждал себя, что это — необходимость.
Раненные сменяли друг друга на его столе. Умирали, не дождавшись очереди, когда в две пары рук они не успевали помочь каждому, а кому-то просто не могли.
— Отмой здесь всё, — попросил Ридихан, ухватившись за шатёрный столб, не то по привычке пытаясь придержать полог, не то собственное бренное тело, обессиленное долгой борьбой. Он остался последним лекарем в восточном отряде. Остальные погибли в прошлую седмицу.
Помощница, не дожидаясь приказа, уже заученным жестом тщательно промывала инструменты, зная, что они понадобятся ближе к ночи, когда отряд разведчиков вновь отправится в путь. Они всё чаще возвращались раненными, а в самые худшие дни — не возвращались вообще или приводили с собой голодных до крови волков.
Ридихан опустил полог и невольно бросил взгляд на штандарт князя Лосей. За последний месяц на нём тоже появились шрамы и ожоги. Его вспарывали мечами, пробивали копьями, жгли огнём в то время, когда не хлестал сильный ветер и не заливал ливень под грохотание грома. Воздух был холодным и обжигал за пределами шатра, но лекарь был рад этому. После смрада загноившихся ран, крови и заражённого нечистотами нутра он полной грудью делал вдох. Болезненность в груди и лёгкий кашель напоминали ему о том, что он сам ещё живой, а не мертвец.