И вырастут крылья (СИ)

– Зарецкому? – недоверчиво глянула на неё.
Оборотница засмеялась.
– Нет. Это для Линнель.
– Калина, вы и так много делаете для нас.
– Это другое, – перебила меня кошка. – Ты уже знаешь об имени Ангелины… Так звали меня… Так меня назвал человек, который подарил эту подвеску.
Женщина протянула мне украшение. Я мазнула по нему взглядом и посмотрела на оборотницу. Не потому что была равнодушна к золоту, просто я в деталях рассмотрела эту подвеску намного раньше. На золотой цепочке блестели два крылышка с бриллиантовой россыпью. Я видела их каждый день, который провела здесь. На Калине. Она носила цепочку, не снимая. И вот сегодня отдаёт мне. Я непонимающе смотрела на оборотницу.
– …На Земле большинство людей верит в одного бога, – начала рассказывать кошка. – Единый Бог – творец всего сущего… Углядеть одному за целым миром непросто. Поэтому у него есть помощники. Они не люди и не боги. Внешне похожи на обычных смертных, но с чистыми, безгрешными душами. Они не ведают ненависти, зависти, злости… Небесные хранители. А к небесам их поднимают крылья.
Я, кажется, начала догадываться, что к чему. Ещё раз внимательно посмотрела на подвеску. Калина задумчиво поглаживала золотые крылышки.
– …Их называют ангелами – божьими вестниками.
– Ангел… Ангелина… – уловить схожесть слов мне было нетрудно. – Я так понимаю, это – те самые крылья?
– Да, – кивнула кошка и как-то странно глянула на меня. – Но это не всё… – она сглотнула, как будто собиралась признаться в чём-то. – Однажды на Земле я встретила женщину из бродячего народа.
– Намадка?
– Нет, но они похожи на наших намадов, – оборотница повела плечом, – любовью к веселью и золоту точно. На Земле их называют цыгане. Та женщина сказала кое-что странное. Тогда мне показалось, что это чушь, лишь бы запутать меня и выманить больше денег. И только недавно, оказавшись в Управлении, я поняла, что имела в виду цыганка, – Калина посмотрела на мою дочку. – Она сказала, что я должна подарить крылья такому же ангелу, как я.
– Линнель?
– Да, – кошка надела на девочку подвеску. – Линнель – это Ангелина. И она, как и я, иномирянка.
Я молчала, переваривая услышанное. Калина никогда не рассказывала о своей жизни на Земле. Или говорила в общих чертах, после чего появлялось ощущение, что она не в чужом запретном мире находилась, а в соседнем городе. И вот сегодня такое признание. А самое главное: я понимала, что фири-гахум оказала мне доверие. Честно, для меня оно значило куда больше, чем украшение с бриллиантами.
В лечцентр я зашла уже по пути домой. С Лукой Станевым мы быстро нашли замену нашему лекарю (честно говоря, я просто согласно кивнула, не рискнув спорить с угрюмым оборотнем). А потом заглянула к Зарецкому. Он был занят, но попросил подождать. Я присела на свободное кресло, чувствуя некую расслабленность. После салона красоты ощущала себя обновлённой, а голову лёгкой. Тряхнула волосами, любуясь своим отражением в стеклянной двери. Почувствовав чей-то взгляд, обернулась. На меня с неприкрытой неприязнью смотрела медсестра. Опа! Это ещё что такое? Но когда я снова глянула на неё, увидела вежливую маску с резиновой улыбкой. Может, показалось?.. Я уткнулась в гилайон. А через минут пять меня позвал Фёдор.
– Даша, заходи.
Снова перехватила цепкий взгляд той самой медсестры. Да что такое?
– Даша!!!
Зарецкий терпением не отличался.
– Привет, Федя! – я заглянула в кабинет.
– Рад тебя видеть, журавлик! – лекарь улыбнулся. – Неужели и ты соскучилась?
– Убирай свой павлиний хвост, позёр! – одёрнула этого шутника и вытащила рисунок. – Лина скучала. Она нарисовала для тебя.
Это морда просияла!
– Во-от! Бери пример с ребёнка!
К чему он это ляпнул, я так и не поняла! Да и ладно! Разбираться в лабиринтах Фединого троллинга не было ни сил, ни желания!
– Бабочки? – улыбка мужчины поменялась: из насмешливой стала доброй.
Я не удивилась. Как бы Зарецкий ни относился ко мне, но Линнель он жалел.
– Да, Лина помнит, как ты колдовал для неё.
– Почему синие?
 
– Не знаю. Дочка рисует только синим карандашом. Другие цвета не признаёт.
Фёдор молчал, увлечённо разглядывая рисунок, а я разглядывала его. Знаете почему? Зарецкий сбрил бороду! И я уверена: это из-за меня, из-за того сравнения с эльфом. Я была права, кстати. Борода уродовала мужчину. Сейчас Федя выглядел намного лучше. Да-а-а, жаль, что характер бритвой не исправишь!
Маг провёл пальцем по рисунку, словно пробуя его на прочность.
– Даш, а Лина часто рисует?
– Да, – уверенно заявила я. – Она любит рисовать.
– Долго рисует?
– Как когда.
– И всё-таки постарайся вспомнить, сколько по времени?
Что за вопросы?.. Но Зарецкий просто так спрашивать не будет.
– Недолго, – подумав, сказала я. – Ты же сам видишь. Рисунки у дочери простые, она их даже не раскрашивает.
– Вижу. И карандаши тёмные…
– Так, Федя, если ты хотел напугать, то своего добился. Говори, что не так.
– Посмотри, – маг протянул мне рисунок. – Лина или не доводит линию, или переводит. И это не один раз, а постоянно.
Я выхватила лист из его рук, разглядывая неказистый рисунок. Зарецкий был прав. Рисуя крылья, Лина начала их не от туловища бабочки, а отступив. А усики начинались не от линии головы, а откуда-то изнутри.
– Ты думаешь, Линнель плохо видит?
Фёдор ободряюще похлопал меня по спине.
– Давай надеяться, что она просто не умеет рисовать.
В общем, через час я в очередной раз убедилась, что не отношусь к баловням судьбы. Оказалось, у Лины дальнозоркость. Я сидела на кушетке, собирая остатки своего оптимизма. Как так? Почему? За что?
Зарецкий присел рядом.
– Вздумаешь плакать – дам под хвост!
Я развела руками, не зная, как сформулировать свою мысль.
– Почему это постоянно происходит с ней? То отчим-садист, то Тень, теперь ещё и слепота!
– Ты дура, Журавлёва? – разозлился Фёдор. – Какая слепота?! У Лины дальнозоркость. Дети с ней рождаются, и к пяти годам зрение стабилизируется. Лине пять было весной. А учитывая её жизнь, питание, дальнозоркость затянулась. Отсюда и конъюнктивиты. Это лечится. Придёшь завтра, заклинание поставлю и всё! Прекрати панику!
А я слушала его, но не слышала.
– Как я не заметила?
– Ты слышишь меня или нет? – маг встряхнул меня за плечи. – Дальнозоркость можно обнаружить только после обследования в клинике. Если бы Лина говорила, возможно, она жаловалась бы на головные боли или на то, что глаза устают. Но она молчит. Поэтому мы и не заметили.
Я вытерла слёзы.
– Спасибо, Федь… Если бы не ты… не рисунок этот… Подарок…
Зарецкий шикнул на меня и велел:
– Успокаивайся, журавлик!.. Ну-ка, изобрази свою фирменную улыбочку!
Он потянул мои губы в стороны. Больно! Я выкрутилась из рук лекаря.
– Отстань!
– Ага, не дождёшься! Ты мне ещё станцуешь!
– Что, опять хочешь впасть в оху…
Маг щёлкнул пальцами – и я онемела. Мужчина хмуро глянул на меня.
– Когда матюгаюсь я, это не очень хорошо, но объяснимо. Мат и грубость с губ девушки низводит её до уровня портовой шлюхи. Не смей!
Я насупилась. Что за дискриминация?
– Ты – образец для Лины, – продолжал Зарецкий. – Она будет говорить, как ты, ходить, как ты, одеваться как ты, думать, как ты. Будь хорошим примером для дочери!
Убедил. Я согласно кивнула. Немота в тот же миг прошла. Но говорить не хотелось. Какое-то время сидела молча.
– Тогда и ты не ругайся, чтобы у меня соблазна не было.
– Договорились.
В кабинет привели Лину. Кстати, та самая медсестра. Зарецкий кивнул ей.
– Света, спасибо! Дальше мы сами, – он присел перед девочкой. – Смотри, где твоя бабочка!
 
Линнель улыбнулась, увидев свой подарок на стене. Забралась ко мне на колени, пальчиком показывая на рисунок. Я согласилась с ней.
– Да, Фёдору Николаевичу очень понравилась твоя бабочка.