Миндаль

В этот момент двери со скрежетом распахнулись и из них со смехом, криком и гиканьем выбежала шумная толпа подростков: кто-то был моего возраста, кто-то на два-три года старше. Я быстро прижался к стене, и они пронеслись мимо, растворившись в ночной темноте. Меня снова накрыло какое-то подозрительно знакомое ощущение.
Мой взгляд наткнулся на пару блестящих туфель, валявшихся на полу возле входа. Это были роскошные шпильки, все усыпанные золотистыми блестками. Подойдя поближе, я перевернул их и потрогал: подошва была из очень мягкой кожи. Похоже на туфли для латины. И они словно дали мне знак и указали путь: рядом оказалась лестница, ведущая куда-то вниз. Я стал осторожно спускаться по темным ступенькам, пока не уткнулся в кучу старых коробок, наваленных чуть ли не до потолка. За ними оказалась еще одна массивная железная дверь, запиравшаяся на огромный засов, тоже железный. То есть с этой стороны открыть было можно, но пришлось долго возиться с заржавевшим замком, пока дверь с трудом не поддалась.
Передо мной развернулась картина ужасного бардака: в запущенной комнате повсюду были грязь, мусор и какой-то хлам, как на свалке. Понятно, что это какое-то тайное укрытие, но чем они тут занимаются, определить было сложно.
В углу что-то зашуршало и зашевелилось. Через миг наши глаза встретились — это был Гон. Маленький и потрепанный Гон. Одинокий, напуганный и несчастный, он сидел на полу, обхватив руками колени. «Дежавю» — я наконец вспомнил это слово. «Семейная викторина». Вопли дядьки-лавочника. Заблудившийся я. Мама, обнимающая меня в полицейском участке. Потом скачок во времени — и на моих глазах падают на землю две женщины… Я помотал головой: не время вспоминать о них. Потому что сейчас у моих ног лежал не мертвый сын лавочника, а еще живой Гон.
67
Гон смотрел на меня во все глаза. Понятно, он никак не ожидал меня здесь увидеть.
— Ты зачем сюда пришел? Черт, как ты вообще про это место узнал? — Он едва говорил, голос был хриплый. На его бледном лице не осталось живого места, оно все было покрыто синяками, ссадинами и следами побоев.
— От Колобка. Не переживай, я больше никому не говорил. Даже твоему отцу.
Едва заслышав слово «отец», Гон схватил валявшуюся рядом жестяную банку и кинул в меня. Пролетев по воздуху, банка упала на пыльный пал и откатилась в сторону.
— Сейчас о тебе речь. Что с тобой произошло? Нужно немедленно сообщить в полицию, обо всем рассказать.
— В полицию? Ну ты юморист! А пропас меня не хуже легавого, просто охуеть какой настырный.
Выпалив это, Гон рассмеялся каким-то нездоровым смехом: чересчур громко, запрокинув голову и положив руку на живот. Продолжая при этом приговаривать:
— А ты чё думал, я тебе в ноги брошусь, спасибо скажу?
Я прервал его смех:
— Не делай так, тебе это не идет. Это даже на смех не похоже.
— Ты еще будешь указывать, как мне смеяться? Я буду делать, что хочу. Жить там, где хочу. Ты чё сюда приперся, чтоб в мою жизнь влазить, дебил ты тупой? Ты что о себе возомнил? Кого в себе увидел, а?
Его крик постепенно сходил на нет. Я молча наблюдал за тем, как его трясет мелкой дрожью. За каких-то пару дней лицо Гона стало совсем другим: на него легли черные тени, кожа огрубела. Да и в нем самом что-то сильно изменилось.
— Пошли уже домой.
— Ты издеваешься? Или охуенно крутого корчишь? Говорю тебе по-хорошему, без байды: вали отсюда, пока не поздно, — прорычал Гон.
— Для чего тебе все это? Думаешь, вытерпишь эти унижения и это сделает тебя сильнее? Не сделает, будешь просто притворяться сильным.
— А ты не притворяйся, что в этом разбираешься, придурок. Что вообще такой на башку ебанутый знать может? — снова заорал Гон, но внезапно его взгляд словно начал стекленеть.
Я услышал глухой стук приближающихся шагов. Шаги слышались все ближе и ближе, пока наконец не остановились у самых дверей.
— Говорил же тебе, что нужно сваливать! — Лицо Гона перекосила мучительная гримаса.
И в комнату вошел ОН.
68
Казалось, что это не человек вошел, а вплыла гигантская тень. Это и был Стальной Жгут. На вид ему можно было дать хоть двадцать, хоть тридцать лет. Одет он был в сильно потертую плотную куртку, вельветовые штаны песочного цвета и натянутую по самые глаза панаму. Рот его закрывала маска, так что лица практически не было видно. В общем, его одежда оставляла очень странное впечатление.
 
— Кто такой? — спросил Жгут у Гона. Если бы змеи могли говорить, у них, наверное, был бы такой же голос.
Гон молча кусал губы, так что за него ответил я:
— Его друг.
Стальной Жгут приподнял брови, на лбу появилось несколько продольных морщин.
— И как друг узнал про это место? Хотя нет, зачем друг сюда пришел?
— Забрать Гона.
Жгут медленно опустился в скрипучее кресло. Его огромная тень тоже словно сложилась надвое.
— А ты, часом, ничего не перепутал? Ну, например, себя с героем? — спросил он тихо и насмешливо.
Интонации его были очень мягкие, манера говорить могла бы даже сойти за благожелательную, если бы не смысл произносимых им слов.
— Гону нужно домой. Его отец ждет.
— Заткнись! — Гон взвился и что-то прошептал на ухо Жгуту.
Тот покивал.
— А, так это ты. Гон рассказывал про тебя и твою болезнь. Есть такая или нет — не знаю, но в лице ты и впрямь не переменился, когда я вошел. Другие обычно не так реагируют, как меня завидят.
— Я уйду с Гоном. Отпустите его, — повторил я снова.
— Гон, как тебе идея? Пойдешь с кентом своим?
Тот перестал кусать губы и ощерился:
— Я что, рехнулся, с этим придурком идти?
— Окей. А еще говорят, дружба крепкая не сломается. Оказывается, это просто пустые слова. На свете вообще много бессмысленных слов.
Стальной Жгут поднялся с кресла, чуть ссутулился и достал что-то из-за пазухи. Это оказался узкий, остро заточенный нож. Всякий раз, когда на него падал свет, серебристый блеск лезвия резал глаза.
— Помнишь, я тебе показывал, как это делается? Еще сказал, что в жизни пригодится. — Жгут наставил нож на Гона. — Ну-ка, давай теперь сам попробуй.
Гон с трудом сглотнул слюну. Его грудь заходила ходуном, как будто ему не хватало дыхания.
— Ай-ай-ай, смотри как на измену подсел. Ладно, не менжуйся, в первый раз до конца доводить не придется. Просто чутка покошмарь его для смеху.
Жгут ухмыльнулся и медленно стащил с головы панаму. В тот момент его лицо показалось мне очень знакомым, как будто я видел его много раз. Я начал вспоминать, где мог его видеть. Много времени на это не потребовалось: это было лицо Давида работы Микеланджело. Или, может, не Давид, а любой другой шедевр изобразительного искусства из учебника по мировой культуре. В чертах Стального Жгута была такая же утонченная красота: белоснежная кожа, розовые губы, светло-каштановые волосы, глубокий и ясный взгляд из-под длинных изящных ресниц. Боги порой странным образом раздают ангельскую внешность.
69
Стальной Жгут сидел в той же колонии, что и Гон. Они даже виделись там пару раз, правда издалека. О Жгуте и его похождениях ходили легенды, но даже в них он представал настолько суровым и опасным беспредельщиком, что в открытую их не рассказывали.
Ходили слухи, что свое прозвище он получил за то, что в одном деле пустил в ход стальной трос. Время от времени Гон делился со мной историями про Жгута, которые ему довелось услышать еще в колонии. Гон рассказывал про него, как пишут биографии великих людей — красочно, многословно, вплоть до мельчайших деталей.
Жгута совсем не грела мысль учиться у кого-то ремеслу, без следа растворяясь в социуме. Он построил свой мир, по собственному проекту. Единственный в своем роде. Как альпинист, покоривший вершину, на которой никто не бывал. Меня такое не особенно трогало, но других этот странный мир вдохновлял и очаровывал. Подростки собирались под его началом, и Гон был одним из них.