Беатриче кота Брамбиллы (сборник) (СИ)

А сестра — она была старше — сделалась молчаливой, почти неслышной и часто сидела неподвижно, точно о чем-то долго и напряженно думала.
Глаза ее широко открылись, и она вздрагивала при каждом неожиданном шуме.
В эти дни к ней очень привязалась большая черная собака — Неро. Умное лохматое животное бесшумно подходило к девочке, клало на ее колени свою морду и пристально смотрело на нее.
А по ночам она взбиралась к Лиле на кровать и ложилась рядом с ней, как человек, вытянувшись во весь рост.
И это ничем не объяснимое поведение животного, всегда такого флегматичного, жутким трепетом наполняло душу Лили.
Девушка боялась спрашивать о маме, боялась заговорить о ней, хотя все мысли ее были с нею, и это казалось непонятным для окружающих, а отец упрекал ее в черствости.
Но она не возражала на упреки, она боялась маминой комнаты, она была вся под игом какого-то непонятного, но тяжелого предчувствия.
И теперь, сидя здесь с братом, она знала, что там у мамы собрались доктора, что наступил кризис, который что-то должен решить, но ей все это казалось далеким; она была полна своими мыслями, своими представлениями, своей верой в неизбежное.
А когда огонь свечи, колеблемый ветром, внезапно потух, Лиля почувствовала резкий холод в спине и почти невольно проговорила вслух, сорвавшимся голосом:
— Это умерла мама…
И сама ужаснулась своих слов и посмотрела на брата.
В больших синих глазах мальчика стояли слезы, и он ответил ей дрожащими губами:
— Я тоже об этом подумал…
Потом уткнулся лицом в шелковую подушку дивана и заплакал.
А Лиля съежилась, но глаза ее остались сухими.
Теперь все было кончено.
Тяжелая крышка, висевшая над ней, упала. Не было ни надежды, ни веры — совершилось должное.
Мама умерла.
Лиля это чувствовала всем своим существом.
Мамы не существовало больше.
Кто-то холодно и ясно говорил ей это… Но слез не было.
Она смотрела на чаек, теперь розовых от заката, на замершую гладь озера, на гряду леса — и все это отражалось в ее глазах, в ее мыслях. Все это она видела, слышала и понимала отчетливо, как никогда. Но во всем этом была пустота, но во всем этом не было связи, все это говорило:
— Мамы нет…
Она не заметила, как в комнату вошел отец. Бледный, утомленный человек с чуть уловимой радостью в глазах.
Он мягко прошел по ковру, подошел к сыну и горячо обнял его склоненную голову. Казалось, он хотел сказать что-то, но не мог. Потом посмотрел на каменное, неподвижное лицо дочери, и тень упала на его губы.
— Дети, — сказал он, — ваша мама спасена…
Он приостановился, точно не верил своим словам, и мысленно повторил их.
— Да, да — мама скоро поправится… кризис миновал…
У него появились слезы на ресницах. Еще невыплаканные слезы недавних мук.
— И я пришел за вами… она зовет вас…
Лицо мальчика, помятое от жесткой подушки и красное от слез, мгновенно прояснилось. Глаза вспыхнули верой, счастьем, беспечностью. Он кинулся на шею отцу и лепетал порывисто и быстро:
— Мама, мама здорова?.. мама жива?.. а мы…
Он хотел посмеяться над тем, что они только что говорили с сестрой, но взглянув на нее, умолк.
Она сидела такая же печальная, бледная, худенькая и молчаливая, точно радостная весть отца не коснулась ее уха. Узенькая полоска между бровями сделалась глубже, а глаза казались потухшими.
— Что же ты молчишь? — изумленно, почти враждебно, с эгоизмом успокоившегося, счастливого человека спросил отец, и взяв за руку сына, поднялся.
— Идем…
Она машинально встала и пошла за ними. Она ничего не хотела, ничему не могла верить. Она твердо знала, что мама ее умерла, когда погасла свечка.
Больная лежала на кровати, бледная и тонкая, с распущенными черными волосами, и смотрела на вошедших усталым, но счастливым взглядом выздоравливающей. Она чувствовала дыхание жизни, вернувшейся к ней, и ничего другого она не хотела знать, кроме радости жизни.
Лиля остановилась на пороге и в упор глядела на мать. Она не подошла к ней и почти не узнавала ее. Точно что-то непонятное, нереальное совершилось перед ней и она хотела проснуться. Она видела, но не принимала в себя видимое, потому что сознание ее жило в другом.
 
И когда она услышала голос матери, зовущий ее по имени, когда отец взял ее за плечи и силой хотел подвести к постели, она вырвалась из его рук, выбежала на темный длинный коридор, точно убегая от кошмара, и там, забившись в дальний угол, села на пол и заплакала.
Лишь теперь ощутила она всю тяжесть своей утраты и чего-то до боли, мучительно было жаль…
Черный, большой Неро пришел к ней, пристально смотрел не нее и, казалось, понимал своей темной и таинственной душой зверя.
1908 г.
  
ЧЕРНОЕ СЛОВО {10} 
 
Я был не в духе, когда ехал на тряском извозчике с редакционного собрания к себе домой.
Серое небо, серые улицы и серые люди раздражали меня.
Проезжая мимо одного углового пятиэтажного дома, я совершенно случайно поднял глаза кверху и остановился на окнах третьего этажа.
Некоторое время я ничего не думал, потом мелькнуло какое-то воспоминание и, когда мы уже оставили за собой этот дом, я вспомнил, кто живет там и обернулся, стараясь что-нибудь увидеть в окнах.
Мне показалось, что какая-то темная тень шевельнулась в одном из них.
Я давно уже забыл ее — маленькую, изящную женщину, когда-то волновавшую меня.
Она года три тому назад вышла замуж за полковника Костетского и с тех пор я ее не видал. С моей стороны несомненно было сильное увлечение, но некоторые недоразумения отдалили нас друг от друга.
Я знал от друзей, продолжавших бывать у нее, что она стала матерью, что она счастлива. Потом и эти вести стали редки. Она ушла из моей памяти.
И вот теперь случай заставил меня поднять глаза на окна ее квартиры и вместе с воспоминаниями мелькнула вдруг совершенно нелепая, ни на чем не основанная мысль, но упрямая и жуткая в своей неожиданности.
Мне показалось, нет, — я был почти уверен, что у Костетской какое-то горе, что кто-то близкий ее умер.
Почему, какими путями пришла ко мне эта мысль? Что дало повод? Мое скверное настроение, эта тень, мелькнувшая в окне?
Она пришла откуда-то со стороны, ничем не связанная с моими мыслями, точно ворон каркнул мне ее, пролетая в осеннем небе — пришла и не отступала от меня. Передо мной стояло лицо Костетской, я слышал ее слезы.
— Но ведь это глупо, — почти громко бормотал я, — что за сумасшедшие мысли?
И, чтобы оправдать себя, злорадно спросил задремавшего извозчика — не думает ли он, что ему следует еще что-нибудь заработать за этот день. Но он, как видно, этого не думал, так как лошадь его продолжала мотать головой и спотыкаться.
Я свистел, подсчитывал, сколько у меня должно было остаться денег в кошельке.
Напрасно.
Упорно ко мне возвращалась одна и та же навязчивая мысль:
— У нее кто-то умер.
Да почему, черт возьми, почему? Муж ее здоров как вол, сынишка тоже…
Меня начинало изводить это. Становилось холодно в осеннем пальто…
Мы теперь ехали по проспекту. Обычная вечерняя толпа медленно двигалась по тротуару.
Зажигались фонари.
Далеко разлилось мутное зарево.
Кто-то окликнул меня. Мой приятель махал мне, чтобы я остановился.
Когда он сел рядом со мной, то сразу же закидал меня массой новостей, балагурил, смеялся.
Он всегда был уравновешен и весел. Его веселье заставило меня забыть о темной мысли, овладевшей мною.
Я начал рассказывать об инциденте, разыгравшемся вчера на премьере в одном из театров.
Приятель слушал внимательно, потом неожиданно схватил меня за руку, точно боясь забыть передать мне что-то и, делая изумленное лицо, сказал:
— Ах, да, — прости, что перебиваю тебя, — но только что вспомнил… Представь себе, у Костетской умер муж. Этот здоровяк. Кто бы мог подумать!