Смотри на меня (ЛП)

Мои глаза распахиваются, и я смотрю на него в замешательстве.
— Когда ты отводишь взгляд, я останавливаюсь.
Я прикусываю губу и сохраняю зрительный контакт с ним, когда он снова начинает двигаться, хлопая все сильнее и сильнее, пока становится почти невозможно удержать мои глаза открытыми. Я совершенно забыла о толпе, о сцене и обо всех причинах, по которым я злюсь на него. Я не говорю, что уже простила его, но того, что он сделал неправильно, в данный момент не существует. Есть только он и я, и напряженность между нами.
— Прикоснись к себе, — бормочет он, затаив дыхание, и я знаю, что он близок. — Пойдем со мной, Котенок.
Потянувшись вниз, я тереблю свой клитор, так что проходит совсем немного времени, прежде чем я начинаю дрожать от очередного оргазма. Он входит медленнее, его толчки теперь менее контролируемы, его член дергается внутри меня, когда он кончает. Я поглощена им, не совсем понимая, где заканчивается его удовольствие и начинается мое. И благодаря большему, чем просто зрительному контакту, мы чувствуем себя настолько едиными, что мое сердце трепещет от этого напоминания о том, что где-то есть еще одно сердце, которое бьется в унисон с моим.
Гаррет и я не похожи друг на друга, не совместимы и не являемся родственными душами — мы одно целое. Вот почему границы в наших отношениях были такими запутанными. Потому что я никогда не ненавидела его, и он никогда не ненавидел меня, но огонь горел между нами, несмотря ни на что. Было легче притворяться, что мы не более чем сводные брат с сестрой, когда мы не знали, как обозначить то, что было между нами. Теперь мы знаем, что это любовь, и так всегда должно было быть.
Его грудь вздымается, когда он начинает оседать, опуская мои ноги и забираясь на меня, так что его тело теплым слоем накрывает меня. Затем он целует меня. Это мягкое, нежное движение губ и языков.
Внезапно свет над нами гаснет, и мы погружаемся в темноту. Сразу становится прохладнее, и вся болтовня в толпе возвращается, напоминая мне, что мы только что трахались как сумасшедшие на глазах, похоже, у сотни человек.
—
Мои ноги подкашиваются, когда я выхожу из туалета за сценой. Я умылась и надела свежую одежду, и внезапно до меня доходит, почему в Salacious есть ванные комнаты в стиле раздевалок с душевыми кабинами и раздевалками для переодевания. Секс — это тренировка.
Толпа уменьшилась, и большинство залов сейчас пустуют, и я с удивлением замечаю, что уже почти три часа ночи. От осознания этого мои глаза мгновенно тяжелеют. Когда я нахожу Гаррета у бара, он с остальными владельцами и их подружками.
Когда я замечаю высокого блондина, настоящего Дрейка, я неловко избегаю смотреть ему в глаза. Это просто еще одно напоминание о том, каким был этот месяц, то, в чем я сейчас не нуждаюсь.
— Вот и она! — Объявляет Шарли, кладя руку мне на плечо. — Ты была чертовски потрясающей.
Мне нравится Шарли. В ней идеально сочетаются грубость и стиль, и она всегда заставляет меня смеяться. И то, что я была здесь на этой неделе с ней и Иден, наводит меня на мысль, что я, возможно, действительно нашла группу подруг, которые не относятся ко мне как к сопернице и не злятся на меня за то, что у меня не второй размер, и все еще предпочитают одеваться так, как я одеваюсь. Они просто принимают меня, без каких-либо условий.
— Спасибо, — отвечаю я, заключая ее в объятия.
Не кажется ли вам странным, когда вас хвалят за то, как хорошо вы занимались сексом? Я имею в виду… да, немного. Это похоже на что-то, что должно казаться странным, но не здесь.
Я зеваю против своей воли.
Гаррет видит это и подходит ближе.
— Позволь мне отвезти тебя домой. Уже поздно.
— Я сама приехала сюда, — спорю я, но когда он смотрит на меня сверху вниз с мягким, понимающим выражением на лице, я понимаю, что он имеет в виду. Он не хочет подбрасывать меня до дома. Он хочет отвезти меня к себе домой.
— Здесь твоя машина будет в безопасности.
— Хорошо, — отвечаю я, и это не потому, что я прощаю его за то извинение во время секса. Это потому, что я хочу простить его, и для того, чтобы сделать это, мне нужны извинения и некоторые ответы.
 
Мы прощаемся со всеми и почти не разговариваем по дороге к машине. Как только я усаживаюсь рядом с ним, он протягивает ко мне руку, и наши ладони переплетаются над консолью.
— Ты действительно была прекрасна там, наверху, сегодня вечером.
— Спасибо, — отвечаю я шепотом.
— И я имел в виду каждое слово. Мне очень жаль, Миа.
— Я знаю, что это так.
— Мы можем начать сначала? — Спрашивает он, и я чувствую дрожь в его руках.
Поэтому я протягиваю руку и притягиваю его лицо к своему для поцелуя. Наши губы все еще соприкасаются, и я отвечаю: — Гаррет, ты позволил мне засунуть анальную пробку тебе в задницу на глазах у сотни людей. Самое меньшее, что я могу сделать, это выслушать тебя.
Он смеется, широкая улыбка растягивается на его губах, когда он целует меня в ответ, и у меня согревается сердце, когда я вижу эту улыбку. Так сильно, что я наклоняюсь, чтобы поцеловать его снова.
  
ПРАВИЛО № 37: ЛЮБИ БЕСПОРЯДОК
 
Мия
Он настаивает на том, чтобы накормить меня, так что я снова сижу на барном стуле посреди ночи, пока он поджаривает сыр на гриле на плите, как будто я ребенок. Как только он ставит передо мной тарелку, он начинает говорить еще до того, как я успеваю спросить.
— Эмерсон убрался у меня на кухне, — говорит он, и это странное место для начала, но Гаррет не привык раскрываться, так что я возьму все, что смогу достать.
— Мне трудно это представить, — отвечаю я.
— Он даже не убирает у себя на кухне, — шутит он. — Но у меня был полный бардак, и он не оставил мне выбора. Это была уборка кухни без согласования.
— Он хороший друг, — отвечаю я, прежде чем откусить кусочек.
— Это приводит в бешенство.
На мгновение воцаряется тишина, пока он достает из холодильника бутылку воды для меня. Прежде чем открыть его, я спрашиваю: — Итак, почему на твоей кухне был такой беспорядок?
Хотя, я уже знаю ответ.
Он испускает тяжелый вздох. Затем он смотрит мне в глаза, эти свирепые голубые радужки заглядывают мне в душу.
— Двухнедельный депрессивный эпизод.
Слезы наворачиваются на глаза, и я сопротивляюсь желанию обнять его в награду за то, что он наконец-то набрался смелости произнести мне эти слова. Но нам нужно, чтобы этот разговор не был омрачен физическим прикосновением.
— Это было трудно произнести вслух, не так ли?
Он кивает.
— Это было не в первый раз. Вероятно, этот тоже не будет последним.
Этот новый Гаррет, который наконец-то открыл свое сердце и позволил мне увидеть его настоящего, так волнует, что я почти не могу есть. Но он указывает на мою тарелку, прежде чем приказать мне доесть.
— Когда это началось? — Спрашиваю я, горя желанием узнать больше.
— Сколько я себя помню. Это было похоже на мрачный голос в моей голове, который всегда говорил мне, насколько я плох, насколько все безнадежно, и у меня не было выбора, кроме как поверить в это. Я был непринужденным, покладистым парнем. Я не должен был впадать в депрессию. Поэтому я делал все, что мог, чтобы скрыть это.
— Тебе когда-нибудь прописывали что-нибудь, чтобы помочь?
Его голова опускается, и выражение дискомфорта окрашивает его лицо.
— Детка, мне никогда не ставили диагноз.
— Но твоя мама… знала, не так ли?
— Она знала, что я был занозой в заднице. Она знала, что я трудный, непредсказуемый человек, и со мной трудно установить контакт. Но она ничего не знала о воспитании ребенка, находящегося в депрессии.
Я наклоняюсь вперед, упираясь предплечьями в столешницу. Бороться с желанием обнять его сейчас становится все труднее. Боль и чувство вины, которые он так долго носил в себе, запечатлелись в самой его личности. Гаррет видит проблему в себе, а не в этой болезни, которая его мучает.