Ты моя надежда (ЛП)

— Никогда.
У меня болит сердце от того, что она думает, будто это вообще возможно.
— Я же говорил тебе, что никогда не причиню тебе вреда.
Из всего сказанного, что сегодня волнует меня, именно это вызывает наибольшее беспокойство. Мысли в ее голове, что я тот, кто может причинить ей боль, неприемлема. Я нежно касаюсь рукой ее бедра, и она быстро отстраняется, словно я обжег ее. Я все еще смотрю на нее взглядом, который должен отрезвить ее.
Голубые глаза Джулс никогда не выглядели такими холодными, как сейчас, когда она смотрит на меня.
— Нет, — произносит она.
В ее следующих словах сколько убежденности, столько же и ненависти.
— Не прикасайся ко мне…, пожалуйста.
Я сжимаю челюсть и колеблюсь. Это уже слишком. Слишком далеко и слишком много. Я быстро развязываю все оставшиеся путы, кровь стучит у меня в ушах, а пальцы, похоже, немеют. Я бросаю тонкую веревку, но Джулс не встает. Она ничего не делает, только еще дальше отодвигается от меня.
Она приоткрывает рот, когда я встаю с кровати, чтобы уйти, но ничего не произносит. Тишина.
— Ты можешь ненавидеть меня сейчас, Джулс, но я все еще люблю тебя, и ты никуда не уйдешь, пока не узнаешь этого и не поймешь, почему все это должно было произойти.
Дверь закрывается за мной с громким щелчком, и я ни на секунду не останавлюсь, пока добираюсь до офиса, чтобы забрать ключи от дома. Я запираю за собой дверь. Я буду держать ее здесь, пока она не поймет.
Я ни за что, черт побери, не позволю ей уйти. В конце концов она это поймет. Джулс всегда была моей. Дело было только в том, чтобы я наконец нашел ее.
  
Глава 4
 
Джулс
Хотя глаза устали, а голова и конечности болят, я не двигаюсь. Ни на сантиметр. С тех пор, как я сняла с пальца обручальное кольцо и швырнула его через всю комнату.
Я слишком хорошо осведомлена о каждом событии, которое привело к этому. Как будто прожила свою жизнь на нежных шелковых простынях самой уютной кровати, только для того, чтобы меня вышвырнули на потрескавшийся бетонный пол, на который я приземлилась лицом. Больше всего на свете мне приходит на ум одно слово. Не подготовленная. Я понятия не имею, что делать и что думать. Все это полный бардак. Моя жизнь — это беспорядочный хаос и драма. Достаточно трудно осознать тот факт, что Джейс был убит. Еще труднее думать, что я влюбилась в его убийцу.
Мне нужно убраться отсюда. Подальше от Мейсона, просто чтобы я смогла мыслить здраво.
Я не могу сосредоточиться ни на чем другом, кроме этой единственной истины: мне нужно убраться к черту из этой комнаты.
Дверь спальни заперта снаружи. Знакомый звон ключей и громкий щелчок замка несколько минут назад убедили меня об этом. Я уже знаю, что это так, даже не пытаясь повернуть ручку. Я полагаю, это лучше, чем встретиться с ним лицом к лицу. Слева от меня колышется занавеска и притягивает мой взгляд.
У меня перехватывает горло при мысли о том, что я увижу его снова. Я любила его. Мое сердце словно сжимается в тисках, когда я думаю о том, кто такой Мейсон на самом деле и что я наделала.
Я влюбилась в убийцу своего мужа.
Я все еще нахожусь в шоковом состоянии, но этого недостаточно, чтобы сдержать рост боли от происходящего.
У меня кружится голова — может быть, от усталости, я не уверена, но у меня нет времени думать об этом. У меня ни на что нет времени, пока я не окажусь далеко отсюда.
Я смотрю на единственное окно в этой комнате. Я знаю, что это идиотская идея думать, что смогу спуститься со второго этажа и безопасно приземлиться внизу, но у меня нет другого выбора, и я попытаюсь. Если события, которые привели меня к такому результату, хоть чему-то научили меня, так это тому, что мне нужно принять меры и перестать позволять жизни управлять мной.
У меня нет ни ключей, ни телефона, ни бумажника. Я встаю, кровать слегка поскрипывает, словно выражая упрек, я встаю и подхожу к окну, выглядываю наружу и вижу, что на земле уже лежит тонкий слой снега. Учитывая, что в Нью-Йорке конец ноября, это, конечно, не шокирует, но все равно разочаровывает. Если я доберусь туда живой, не сломав себе шею, Мейсон сможет увидеть, куда я направилась. Какая-то часть меня возмущена этой идеей, понимая, что пытаться сбежать — это глупость. Но мне нужно только остановить кого-нибудь на дороге или постучать в дверь соседа. Я должна попытаться, и не собираюсь ждать ни секунды.
 
Пол в спальне скрипучий, и каждый слабый звук заставляет меня проверять, закрыта ли еще дверь. Я знаю, что Мейсон может услышать меня, если будет прислушиваться. Я делаю каждый шаг с предельной осторожностью, чтобы меня не было слышно. Я глубоко втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, открываю комод так тихо, как могу, но звук получается все равно громкий. Я никогда раньше не замечала этого, но сейчас каждый шум кажется слишком громким.
Мое сердце бешено колотится при каждом скрипе половицы. Я повторяю себе снова и снова, что я только одеваюсь. Если он сейчас поднимется и услышит меня, ворвется в комнату, чтобы проверить, как я, а я тут просто одеваюсь. Конечно, именно так он и должен подумать.
Мои глаза горят от непролитых слез, когда я думаю о том, что Мейсон поднимется сюда. Осознание того страха, который я сейчас испытываю перед мужчиной, которого когда-то любила, заставляет мою грудь невыносимо сжиматься.
Что, если он поймает меня?
Что он будет делать, когда поймет, что я ушла?
Еще хуже: что он со мной сделает?
Я пытаюсь запихнуть неуверенность и страх куда подальше, они не могут парализовать меня. Я не могу ждать здесь, в этой чертовой комнате, пока он решит, что со мной делать. Я сильнее этого.
Рубашка и пара леггинсов, которые я достаю, достаточно хороши, а затем из нижнего ящика я беру пару джинсов, чтобы натянуть их поверх леггинсов. На улице очень холодно. У меня здесь нет пальто, потому что оно висит внизу, в шкафу в прихожей, но я натягиваю на себя свитер, а затем еще один поверх рубашки с длинными рукавами. Трудно сказать, исходит ли обжигающий жар от тканей или от беспокойства, которое бушует во мне.
Мои пальцы дрожат, когда я опускаю длинные кашемировые рукава. Если бы Мейсон поднялся сейчас, он бы точно понял, к чему я готовлюсь. Я одета, чтобы уйти. Мои размышления подталкивают меня ускориться, а нервы и отчаяние — к действиям.
Я едва могу дышать, когда опускаюсь на колени и завязываю шнурки на кроссовках, которые прихватила из гардеробной. У меня не перестают дрожать руки, перед глазами все расплывается, головная боль усиливается. От сильного головокружения меня начинает шатать, мне приходится закрыть глаза и дышать. Просто дышать. Я еле стою на ногах и как можно тише подхожу к окну. Глядя через плечо на закрытую дверь, я облизываю сухие, потрескавшиеся губы и открываю окно. Замок слева легко поворачивается, но замок справа — тугой, и мне нужны обе руки и все мое внимание, чтобы ослабить его. Каждая секунда кажется минутой, как будто этого мгновения будет достаточно, чтобы он остановил меня.
Тик, тик, тик.
Звук моего тяжелого дыхания и шум крови в ушах — это все, что я слышу, когда поднимаю окно так высоко, как только могу. Мне удается поднять тяжелую раму примерно на полметра, и я надеюсь, что этого будет достаточно. Я знаю, что есть способ каким-то образом повернуть окно и вытащить экран, но из-за спешки и нервозности не могу понять как.
Снова включается обогреватель, и у меня чуть не случается сердечный приступ, я едва сдерживаю крик.
Тик, тик, тик.
Я больше не могу ждать. Когда жар из вентиляционного отверстия смешивается с холодным ноябрьским воздухом, который дует мне в лицо, я начинаю паниковать.
Моя единственная мысль — выбить экран. Не тратя впустую время, я хватаю рубашку из корзины справа от меня и оборачиваю ее вокруг руки. Мои шаги были слишком громкими, но время важнее.