Железная Империя (СИ)

— Что же за нерешительность я теперь в вас вижу, — насмешливо произнес Император, и его суровые губы презрительно усмехнулись. — Подойдите же ближе сюда. У меня кое-что есть для вас.
Алария, белым призраком отражаясь на блестящем паркете, сделала несколько нерешительных шагов к столу Императора, и вновь остановилась, судорожно глотая воздух.
— Помнишь, Люк, — небрежно произнес Дарт Вейдер, щуря презрительно глаза и откидываясь на спинку своего кресла, чуть потирая губы, словно раздумывая, говорить или нет то, что давно вертится у него на языке. — Я говорил, что эта женщина похожа на твою мать?
Люк, сверкнув настороженными глазами, едва глянул на Аларию, на ее плачущее лицо, тающие слезами глаза, и чуть кивнул светловолосой головой.
— Так вот я ошибся, — продолжил Вейдер насмешливо, и его суровое лицо, казалось, все сочится язвительностью, и он еле сдерживается от того, чтобы не захохотать в голос. — Это не похожая на нее женщина, это она и есть.
— Что? — воскликнул Люк, подскакивая.
— Это Падмэ Амидала Наберрие, Люк, — безжалостно повторил Дарт Вейдер, усмехаясь, глядя прямо в захлебывающееся рыданиями личико Аларии. — Вызванная из небытия, воскрешенная Малакором Строгом, но это она.
— Вы позвали меня сюда затем, — кое-как взяв себя в руки, с достоинством произнесла Алария, гордо поднимая голову, но голос ее предательски дрогнул, и конец фразы потонул в рыданиях, — чтобы представить нас?
— Отчего бы нет, — произнес Дарт Вейдер злобно. — Отчего бы нет. Рано или поздно, но это дошло бы до тебя, Люк. Так что лучше об этом скажу тебе я сам.
— Это правда? — спросил Люк.
Молодой человек оставил инквизиторское кресло и сделал несколько шагов к замершей сгорбившейся фигурке.
— Люк, — выдохнула Алария, содрогаясь всем своим телом, и ее ладони легли на его виски, пальцы зарылись в его светлые волосы, ее темные глаза, залитые слезами, страдая, вглядывались в суровое лицо молодого мужчины. — Ты такой взрослый, мой маленький Люк…
Джедай судорожно сглотнул, всматриваясь в плачущее лицо красивой женщины, которую Дарт Вейдер назвал его матерью. Его глаза лихорадочно метались, всматриваясь в каждую черту, в каждую морщинку на лице Аларии, отыскивая в этом лице хоть что-то, похожее на него самого.
— Я так тосковала по тебе эти годы, — шептала Алария, плача и смеясь, разглаживая плечи молодого человека, рассматривая своего взрослого сына. — Это так сложно — жить вдалеке и не видеть, как ты растешь, как меняешься… знать, что ты есть, что ты существуешь, но не иметь возможности приблизиться к тебе!
Люк, потрясенный, не мог произнести ни слова, и ласки этой женщины, называющейся его матерью, продолжились под пристальными взглядами молчащих ситхов.
— Ты так похож на отца! — Алария, зажав ладонью рот, то ли засмеялась, то ли зарыдала, содрогаясь всем телом, и ее темные глаза таяли светом. — У тебя его лицо, его светлые волосы, и в твоей улыбке тоже прячется он. Когда мы с ним только познакомились, у него были такие же чистые, светлые глаза…
Леди София и Дарт Вейдер многозначительно переглянулись, однако, не стали прерывать этого странного свидания, не нарушили его ни словом, ни вздохом, ни самым тихим, неосторожным звуком.
Казалось, Люк, весь обратившись в слух, весь растворился в этом жарком шепоте, прерываемом тихим радостным смехом, омытом слезами. Он ловил каждый звук голоса женщины, которая упорно называла себя его матерью, он словно впитывал материнскую ласку и нежность, каких не знал всю жизнь и которых так жаждал. Он хотел верить этим словам; он хотел верить этому нежному образу. И Дарт Вейдер не сдержал тихого вздоха, когда ощутил, как сердце его сына раскрывается навстречу этим упрямым мольбам, этим попыткам убедить его в том, что стоящая перед молодым человеком женщина — его мать, и она любит его.
— Да, — задумчиво пробормотал ситх, постукивая металлическим пальцем по столу и задумчиво наблюдая эту сцену, старую, как мир. — Я тоже в свое время был околдован этими словами и повязан по рукам и ногам этими слезами… как они были дороги мне, как дороги… Падмэ умела быть убедительной.
 
— О чем ты говоришь, отец, — глухо произнес Люк, отнимая от своего лица гладящие его руки. Он все еще смотрел в лицо этому нежному призраку прошлого, но его синие глаза уже наливались темнотой и болью, на губах словно лежал металлический привкус лжи.
— Пригласи Малакора Строга, — резко велел Дарт Вейдер, и Алария с криком отпрянула прочь.
Ее глаза разгорелись злобным огнем, в них промелькнуло выражение такой одержимости и такой звериной, лютой ненависти, что Люк, все еще всматриваясь в лицо Аларии, поморщился словно от сильной боли.
Нежное, такое эфемерное существо, шепчущее свои запоздалые признания, вдруг куда-то пропало, явив вместо себя уродливое, грязное, грубое животное, которое всего лишь искусно примеряла маски, чтобы завлекать в свои сети наивных простаков.
Таких, как Люк.
И Энакин.
И Люк отступил, оставил ее. Голос разума был сильнее соблазнов; может, он и жаждал обрести мать, хотя бы на краткий миг, хотя бы на день, но не такую. Не такую.
И он отступил от нее, молча отказавшись, отрекшись, оставив, как ненужную вещь, и она молча проводила его горящими яростными глазами, не скрывая уже своей ненависти и не прикрываясь притворством.
Она ощущала себя отвергнутой, одинокой, одной против всего мира. Люди, окружающие ее, боялись даже прикоснуться к ней, боясь испачкаться ее нечистотой, ее порочностью, словно она была прокаженная или испачкана зловонной грязью, и, пожалуй, это ранило более всего.
Все ее оставили; даже сын не пожелал ее принять…
— Ты обещал мне! — визжала Алария голосом, похожим на вой животного, попавшего в капкан. — Поганый лжец, горелый кусок говна, ты обещал, что не отдашь меня ему!
Дарт София, стоящая за креслом Императора, вздрогнула всем телом, и, казалось, с трудом удерживает себя от того, чтобы выскочить тотчас же вперед, и влепить с размаху пощечину этой бранящейся, как торговка на самом поганом рынке, женщине. Ее рука с силой сжалась на обивке Императорского кресла, ситх-леди яростно засопела, и на ее белоснежное лицо медленно наполз румянец стыда и гнева.
Люк, отвернувшись, спрятав взгляд, в котором теперь не было ничего, кроме разочарования и отвращения, отступил от Аларии, и, обойдя ее, держась от нее подальше, словно боясь прикоснуться к ней, словно белоснежные складки ее воздушного платья могут испачкать его, поспешил исполнить приказ отца.
Грязные ругательства Аларии, казалось, развеселили Дарта Вейдера, в его голубых глазах заплясал смех, хорошо очерченные губы сложились в горьковатую улыбку.
— Браво, дорогая, — с хохотом произнес Император, потешаясь. — Хорошо, что теперь, а не тогда. Иначе вы бы разбили мне сердце!
— Ты обещал, — злобно шипела Алария, скалясь, буравя Вейдера горящими глазами.
— Я сдержу свое обещание, — беспечно ответил он. — Я сдержу их все! Мне просто нужно прояснить кое-какой момент.
— Мне плевать о том, что ты думаешь обо мне! — шипела Алария, оскалясь, как кошка, и в ее голосе послышался издевательский хохот. — Я знаю, ты до сих пор жалеешь… жалеешь о том, что твоим наивным розовым мечтам не дано было сбыться! Но ты выбрал свой путь; я — свой. И у меня были причины так поступить! Так что я не жалею ни о чем! И тебе бы пора повзрослеть, мой маленький Энакин, — в ее голосе послышалась лютая издевка, — и перестать страдать по утерянной, несбывшейся жизни и о своих грехах!
— В самом деле? — произнес Дарт Вейдер, и вновь улыбнулся. — В самом деле?
Он не стал уточнять, к какому из пылких обвинений Аларии относился его вопрос. Может, не захотел.
Или, скорее всего, не успел.
Массивные двери его кабинета распахнулись, как от мощного толчка, — нет, крохотное тельце не обладало достаточным весом, чтобы навалиться на них с таким напором, но вот Силой, достаточной для этого — пожалуй, — и по натертому до блеска паркету, топоча беленькими туфельками, с визгом и озорным хохотом пронеслась маленькая девочка в алом бархатном платьице, спасаясь от догоняющей ее матери.