Мама для трех лисят (СИ)

— Так ведь никто тебе ничего не говорит. Хотя мне больше кажется, что бургомистр не хотел никого в ратушу пускать. У него ведь не только для меня бумаги были.
— А, говорят там драка была. Целитель ихний сцепился с кем-то из боевых.
Об этой драке я слышала. Как слышала и о приказе бургомистра — прервать все сплетни, объявить произошедшее выдумкой и не поднимать шум. А дело все в том, что выписанный из Риантри лекаришко отказался лечить одного из боевых магов. Отряд выходил в лес, за детьми, что усвистали по ягоды. Дети те, говорят, сидеть с неделю не могли. Но тут родителей осудить сложно, сложно.
— Во-от, — Карла покивала, — видимо хорошо там все порушено.
Она, воровато оглядываясь, подсунула в корзину пару сдобных булок и, поежившись, отошла.
— А деньги? — удивилась я.
— Потом, — отмахнулась она. — Знаю уже, что тебя благодетель с довольствия снял.
Благодетель. Весь город судачил о том, кто же оплачивает мои счета. Точнее, их часть. Сошлись на богатом столичном любовнике. Иногда мне хотелось поведать это портрету. Но только иногда.
Перед глазами внезапно потемнело, а на шее как будто начала затягиваться петля.
Вздрогнув, я вскинула к глазам запястье и, всмотревшись в циферблат наручных часов, убедилась — прошло около двух часов.
Вот только поводок тащил меня назад.
— Бегом, — просипела я. — Кажется… Кажется у меня котел на огне стоит.
Лисята, разумные малыши, не задали ни единого вопроса. Ни когда мы бежали через рынок, ни когда задыхаясь неслись по улицам.
А ошейник затягивался все туже, поводок тащил все сильней и сильней. Пот заливал глаза. Вдох, вдох. Вдо-ох
— Сюда, — сильная рука ухватила меня под локоть. — Давай же!
Морис, или Лиам, кто-то из них, протолкнули меня в калитку и я рухнула на колени. Задыхаясь, кашляя, стирая с лица выступившие слезы, я вдыхала и вдыхала. Вдыхала и вдыхала.
«Кто бы мог подумать, что мне настолько не хочется умирать», пронеслось у меня в голове.
А после, подняв взгляд на лисят, я поняла, что произошедшее придется как-то объяснить.
Но все возможные слова застряли в горле в тот момент, когда бросившийся к дому Лиам, вернулся назад с глубоким горшочком:
— Мятная вода. Она не успела настояться. Но может поможет?
Горшочек. С водой и плавающей в ней мятой. Они запомнили. Просто взяли и повторили то, что помогает мне ожить.
— Спасибо, — хрипло выдавила я и, приняв сосуд из рук лисенка, принялась жадно пить. — Спасибо. Только это не приступ.
— Поводок, — со знанием дела произнес Морис и, скривившись, непроизвольно потер шею, — вы забыли, сколько вам позволено находиться вне дома?
— Не забыла, — покачала я головой и сунула в руки Лиама горшочек, — не забыла, милый Морис. Просто кое-кто сократил мое время.
Поднявшись на ноги, я столкнулась взглядом с любопытной лисичкой. Она высунула мордочку из своего мешка и сейчас старательно изучала мир.
— Мы поспрашивали, — Лиам сощурился, — вы живете здесь несколько лет. Лечите людей и деньги берете разумные. Вы не похожи на преступницу.
Вместо ответа я коснулась своих губ указательным пальцем. Мол, помни о моей неспособности объяснить.
— Ничего нельзя сделать?
— Я засекла время — два часа. Этого хватит.
Думать о том, что мой утлый мирок стал еще меньше не хотелось. А потому, потрепав лисят по макушкам, я медленно побрела в дом.
— Возьмите булку и молоко, — коротко бросила я, — и посидите в саду. Или в своей комнате. В общем, не на кухне. Сейчас я планирую мрачно цедить кофе, ругаться с портретом старого шпиона и цедить крепкий черный кав.
Кав, зерен которого осталось на четыре кружки. Увы, сюда этот пока еще непопулярный напиток никто не привозит. Этот-то мешочек мне попался совершенно случайно! Потому я и растягивала удовольствие, позволяя себе чашку кавы лишь в самые отвратительные дни.
Портрет все так же молчал. Но следил — глаза так и бегали.
Я обратилась к нему первой:
— Уже заложил бургомистра? Когда ждать смену мелкой власти?
Аромат кавы дразнил ноздри и я, прикрыв глаза, жадно принюхалась. С первым глотком придется немного повременить — горло саднит слишком сильно, магия еще не справилась с повреждениями.
 
— Я думал, что он заберет детей в столичный приют, — проронил вдруг старик. — Ты опасна для них.
— Они никому не нужны, — повернувшись спиной к портрету, я наблюдала за садом.
И детьми, которые делили булки. Делили и ссорились — каждый пытался всучить другому бОльшую порцию.
— Они нужны только друг другу, — поправила я себя. — И их хвостатым ротозеям-родителям.
— Если кости взрослых лис не пошли на какой-нибудь мерзотный декокт, — усмехнулся портрет.
— Ты сегодня особенно противен, — я повернулась к нему. — И говорлив.
— Я отказался служить герцогу, — мрачно произнес старик, — теперь мое посмертие не наступит никогда — он при мне разбил фиал с растворителем. Это полотно надежно зачаровано, ничто иное его не уничтожит.
— Почему? — я нахмурилась, — объяснись, если не хочешь быть проданным на рынке.
— Кто меня купит, — усмехнулся старик.
— Тот, кому стыдно перед лисятами, — я кивнула на детей, поделивших, наконец, булки, — просто отдаст деньги, а ненужное полотно выбросит на помойку. Расовые предрассудки медленно, но неуклонно покидают нас. Им еще не готовы дать кров, но…
Я не договорила — надоело. Да и слишком часто меня пытали надеждой. Не исключено, что старый шпион просто втирается мне в доверие. Мол, пожалей меня, мне теперь до конца мира куковать на портрете.
А меня кто-нибудь пожалел?
— Я не знаю, что произошло в ту ночь, — хмуро проговорил старик, — но род превыше всего. Если необходимо пожертвовать одним ради выживания остальных — это приемлемо.
— Странно слышать это от тебя — ты постоянно жалуешься на свою горькую судьбу, — едко ответила я.
— Но дети никому не мешали. Если не столичный приют, то переправить сразу же к зданию посольства. Ты уже не похожа на ту девушку.
— Тебя удивила его жестокость, — я вновь повернулась к портрету. — Поверить не могу.
— Есть оправданное зло и зло, которое немыслимо оправдать, — твердо произнес старик.
— Ну-ну, — хмыкнула я и сделала первый глоток кавы. — Ну-ну.
Кава закончилась, настроение немного приподнялось. Портрет продолжал следить за мной взглядом и я, прежде чем приступить к приготовлению обеда, бросила ему:
— Ты кошмарно наивен, старик.
Простая, хоть и слегка позабытая работа окончательно примирила меня с новой действительностью. Два часа, четыре часа — какая разница, если я не могу покинуть город? Если я не могу сбежать и начать новую жизнь? Никакой.
— За стол!
Забрав свою тарелку, я поднялась в кабинет. Взгляд, волей-неволей, упал на стопку колдо-научных журналов. Такие имеют право читать только магистры и магистрис. И люди, обладающие полноценным, проявленным даром Пылающих.
И что самое главное, в эти журналы вшита магическая защита. Кто бы их ни тронул, истинное знание откроется магистрам, магистрис и Пылающей. Для остальных это сборник «Жизни Травознатца».
Воспоминания отогнали аппетит и я, убедившись, что лисята уже покинули кухню, снесла вниз недоедки.
Заварив себе крепкий чай, вернулась обратно в кабинет. Подумала-подумала и переставила кипу журналов на стол. Мне не впервой искать ответ на сложные вопрос. И пусть в прошлый раз мне не удалось разгадать тайну своего поводка, то в этот… Я уже спокойнее. Я смирилась. Меня больше не швыряет от слезливых истерик до припадков ярости. Сейчас мой разум холоден, как и положено настоящему ученому.
"Хорошо, что я не повелась на уговоры "уважаемых наставников" оставить учебу. Ведь для Пылающей не важно ничто, кроме врожденной силы", пронеслось у меня в голове.
И правда, редко какая Пылающая доучивалась. Ведь можно сразу, не мучаясь, выжигать своим даром чужие проклятья и получать за это звонкую монету.