Малыш

В эту минуту режиссер сказал ему:
– Ну, будь же внимателен, Сиб!
– Да, господин.
– Помни же… ты пойдешь прямо к маме, только смотри не упади!
– Хорошо, господин.
– Ты протянешь руку…
– Да, господин… вот так?
И он показал сжатую в кулачок руку.
– Да нет же, дурак!.. Ты должен идти с открытой рукой, ведь ты просишь милостыню…
– Да, господин.
– И не произноси ни слова… ни одного!
– Да, господин.
Дверь в хижину отворилась, и режиссер вытолкнул мальчика на сцену.
Итак, Малыш делал свои первые шаги в актерской карьере. Боже, как у него колотилось сердце!
Со всех концов зала послышался одобрительный шепот, в то время как Сиб с дрожащей рукой и опущенными глазами нерешительно приближался к даме в трауре. Заметно было, что он привык к нищенскому обличью и лохмотья нисколько не стесняли его.
Зрители встретили его аплодисментами, что окончательно смутило ребенка.
И тут герцогиня встает, смотрит на него, отшатывается назад и наконец распахивает объятия. Из ее груди вылетает душераздирающий крик:
– Это он!.. Он!.. Я узнаю его!.. Это Сиб… это мой ребенок!
И она притягивает его к себе, прижимает к своему сердцу, покрывает поцелуями. Он все молчит. Она плачет, на этот раз настоящими слезами, и восклицает:
– Мой ребенок… это несчастное маленькое создание, просящее у меня милостыню!
Это начинает волновать Сиба, и, хотя ему запрещено разговаривать, он все же не выдерживает.
– Я ваш ребенок? – спрашивает он.
– Молчи! – говорит тихонько мисс Уэстон. Затем продолжает громко: – Небо отняло его у меня в наказание и вот сегодня возвращает!
Со всех концов зала послышался одобрительный шепот, в то время как Сиб нерешительно приближался к даме в трауре.
Она произносит все эти отрывочные фразы среди рыданий, покрывая Сиба поцелуями, обливая его слезами. Никогда прежде Малыша так не ласкали, никогда не прижимали так к трепещущему сердцу! Никогда еще он не ощущал столь сильной материнской любви!
Герцогиня, якобы услышав что-то, вдруг вскакивает.
– Сиб, – кричит она – ты меня никогда больше не покинешь!..
– Нет, мисс Анна!
– Да замолчи же! – говорит она уже не так тихо, рискуя быть услышанной в зале.
В это время дверь в хижину неожиданно отворяется, и на пороге показываются двое мужчин. Один из них – муж герцогини, другой – судебный следователь.
– Возьмите этого ребенка, – говорит муж следователю. – Он принадлежит мне!
– Нет, это не ваш сын! – отвечает герцогиня, притянув Сиба к себе.
– Вы не мой папа! – восклицает мальчик.
Пальцы мисс Уэстон так сильно сжимают ему руку, что он вскрикивает. Но крик этот приходится кстати и ничем не мешает ходу пьесы. Теперь герцогиня – это уже мать, защищающая своего ребенка, это львица, которая никому не отдаст своего детеныша!
Да и сам львенок, принимающий все происходящее за правду, начинает давать отпор и, вырвавшись из рук схватившего его герцога, бежит к герцогине.
– Ах, мисс Анна, – говорит он, – зачем же вы мне говорили, что вы не моя мама!..
– Да замолчишь ли ты, несчастный! Молчи же! – зло шепчет она, тогда как герцог и судебный следователь замирают, совсем сбитые с толку.
– Да, да, – продолжает тем временем Сиб, – вы моя мама… Я ведь говорил вам, мисс Анна, что вы моя настоящая мама!
Зрители начинают догадываться, что этого в пьесе не было. Слышится шепот, смех. Некоторые шутки ради аплодируют. А между тем уместнее было бы плакать, так как бедный ребенок, думавший, что нашел свою мать в герцогине Кендальской, был достоин сожаления!
Мисс Анна Уэстон почувствовала всю нелепость своего положения. Из-за кулис до нее уж доносились насмешки ее «добрых подруг»… Растерянная, измученная переживаниями, она почувствовала страшный прилив злобы. Виной всему был этот дурачок!.. О, в эту минуту она была готова разорвать его на части! Но тут силы ее покинули, и герцогиня Кендальская упала без чувств в тот момент, когда занавес опускался под безумный хохот зрителей…
 
В ту же ночь мисс Анна Уэстон покинула город в сопровождении верной Элизы Корбетт. Она отказывалась от всех дальнейших выступлений, назначенных на той неделе, и выплачивала театру неустойку. Никогда больше она не появится на лимерикской сцене.
Что же касается Малыша, то он ее уже не волновал. Актриса отделалась от него, как от надоевшей вещи. Видимо, нет такой привязанности, которая бы уцелела, когда задето самолюбие.
Малыш остался один. Ничего не понимая, но чувствуя, что стал причиной большого несчастья, он ушел из театра, никем не замеченный. Всю ночь он пробродил по улицам Лимерика и наконец спрятался в глубине какого-то, как ему показалось, большого сада, с разбросанными тут и там маленькими домиками и каменными плитами с крестами наверху. Посреди этого сада возвышалось огромное здание, казавшееся непроницаемо черным с той стороны, которую не освещала луна.
На самом же деле этот сад был не чем иным, как лимерикским кладбищем, хотя обильная зелень, песчаные дорожки, лужайки и ручейки делали его любимым местом прогулок горожан. Каменные же плиты были, разумеется, могилами, «домики» – надгробными памятниками, а здание – собором Святой Марии. Малыш провел здесь всю ночь, лежа на камне под сенью церкви, дрожа при малейшем звуке, боясь, что этот противный герцог Кендальский вновь попытается его схватить… И мисс Анны нет теперь рядом, чтобы защитить его! Его увезут далеко… далеко… в страны, где живут страшные дикие звери… И он никогда больше не увидит своей мамы!..
И крупные слезы катились по лицу ребенка.
Под утро Малыш услыхал, как кто-то окликал его, и открыл глаза.
Над ним стояли мужчина и женщина, фермеры. Они шли в контору, откуда отправлялись экипажи на юг графства, и вдруг заметили ребенка.
– Что ты здесь делаешь? – спросил его фермер.
Но Малыш так сильно всхлипывал, что был не в состоянии ответить.
– Скажи же нам, что ты здесь делаешь? – повторила фермерша как можно ласковее.
Ребенок продолжал молчать.
– Где твой отец? – спросила она тогда.
– У меня нет отца! – ответил он наконец.
– А мама?
– У меня ее тоже больше нет!
И он в отчаянии протянул свои ручки к фермерше. – Это брошенный ребенок, – с болью в голосе заключил фермер.
Если бы Малыш был хорошо одет, фермер бы решил, что мальчик просто заблудился, и, конечно, сделал бы все возможное, чтобы разыскать его семью. Но, видя лохмотья, в которые по-прежнему был одет ребенок, мужчина был убежден, что это одно из тысяч несчастных созданий, у которых никого нет.
– Пойдем с нами, – помолчав, решил он.
И, посадив Малыша к жене на руки, сказал убежденно:
– Одним мальчуганом больше – для нашей фермы это ерунда, верно ведь, Марти́на?
– Конечно, Ма́ртин!
И она осушила поцелуями крупные слезы Малыша.
 
Глава VIII
 
Ферма Керван
 
Хотя нам достоверно не известно, как именно прошли первые годы жизни Малыша в провинции Ольстер, нетрудно догадаться, что там ему жилось не слишком счастливо. Коннахтская провинция также была не особо милостива к нашему герою, если вспомнить его пребывание сначала у владельца марионеток, а затем в школе оборванцев. Когда же он оказался в Манстерской провинции на попечении знаменитой актрисы, можно было, кажется, надеяться, что беды его остались в прошлом… но ничуть не бывало! И теперь судьба забросила Малыша в глубь графства Керри, на юго-западной оконечности Ирландии. Быть может, хоть на этот раз ему посчастливится не расставаться с приютившими его добрыми людьми?..
Ферма Керван, его новое пристанище, находилась на северо-востоке графства Керри, в верховьях реки Кэшн, в пяти милях от прихода Силтон. Милях в двенадцати располагался город Трали, центр графства, а в тридцати милях к западу простиралось глубоко изрезанное атлантическое побережье.