Когда порвется нить

Нина была права, Эми знала это. И она знала, что заварила кашу, но уже не могла отступить. Она слишком глубоко провалилась в яму собственной неуверенности, убежденная, что сестра нуждается в ней.
— Я просто пытаюсь защитить тебя! — настаивала она.
— Ты не обязана этого делать, — строго сказала Нина. — Я никогда тебя об этом не просила.
— Ну же, Нина! Ты не единственная, кто беспокоится о людях и хочет их защитить. Ты всегда так поступала со мной, и, видит бог, ты так поступала и с Морой, и мы иногда тоже хотим тебя уберечь! — Эми тяжело дышала.
— Это другое, — сказала Нина, сурово глядя на сестру блестящими глазами. — И знаешь что? Я даже не думаю, что дело во мне. Дело в Бене и в том, что ты чертова лицемерка. Ты месяцами пишешь ему все эти тайные любовные письма, потом начинаешь влюбляться в него в реальной жизни, а теперь даже не даешь ему ни единого шанса! И все потому, что ты боишься его нити.
— Это несправедливо, — тихо произнесла Эми.
«Нина неправа, — подумала она. — Дело не в Бене. Этого не может быть».
— Я просто не хочу смотреть, как ты страдаешь, — добавила Эми. — Ты моя сестра!
Но для Нины обсуждение закончилось. Она порывисто встала, ножки стула скрипнули о пол.
— Только потому, что ты трусиха, которая предпочитает защитить себя, вместо того чтобы рискнуть с кем-то вместе, я не должна сделать такой же эгоистичный выбор, — с горечью сказала Нина. — Я все решила.
Эми понимала, что спор окончен. Нина сказала все, что считала нужным.
Ее голос звучал резко, а лицо стало мрачным и неподвижным.
— И если мой брак тебя так расстраивает, — сказала Нина, — то на свадьбу можешь не приходить.
Уходя, она захлопнула за собой дверь.
Эми застыла на минуту, глядя на закрытую дверь и раздумывая, не побежать ли за Ниной. Но она не могла бежать. Она едва могла двигаться. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась на стул, с которого только что встала ее сестра.
И тогда она наконец расплакалась.
 Зима 
 
ДЖЕК
Джек ковырялся в тарелке с креветками в углу номера люкс корпоративного отеля в окружении бежевой мебели разных оттенков, пытаясь подготовиться.
Костюм сидел на нем немного свободнее; он потерял на удивление много мышечной массы за те месяцы, когда перестал тренироваться в спортзале. Через окно он мог видеть рой протестующих, собравшихся у отеля, с табличками «Поддержим коротконитных!» и «Остановите Роллинза!».
Через несколько минут Джек будет стоять на сцене под аркой из красных и синих воздушных шаров, пока его дядя произносит речь о будущем нации, а тетя машет толпе, которая, казалось, становится все больше и громче с каждым митингом. Сегодняшнее мероприятие, самое крупное за все время, транслировалось по телевидению на всю страну.
Джек посмотрел на отца, который читал, сидя в соседнем кресле, и слабо улыбнулся ему.
— Тебе лучше отточить эту ухмылку перед съемками, — сказал его отец, перелистывая страницу газеты. — И может быть, тебе стоит просто сесть и расслабиться, пока мы не понадобимся. Хватит корпеть над едой.
Когда отец Джека впервые услышал о том, что Джек и Хавьер поменялись нитями, он, конечно, испытал облегчение и благодарность за то, что его ребенка ждет долгая жизнь. Но в то же время пришел в ужас от поступка мальчиков. Он часами ругал Джека, потрясенный тем, что сын поставил под угрозу наследие Хантеров и пошел на такой обман. Это продолжалось до тех пор, пока Джек не напомнил отцу о рассказах дедушки Кэла о службе в армии. Дед всегда восхищался солдатским братством, верностью товарищей. Джек сообщил отцу, что Хавьер мечтал поменяться с ним местами и они так и сделали. Его отец никогда не узнает правды.
Джек знал, что отца до сих пор мучат кошмары о том, что его обман будет разоблачен и поставит под угрозу репутацию всей семьи.
 
— Только три человека в мире знают об этом, — снова и снова заверял его Джек. — Только я, ты и Хави. Вот и все. И никто из нас не расскажет.
Однако свет софитов все ярче освещал Кэтрин и Энтони, и отцу Джека было трудно не испытывать беспокойства. Он с ужасом ожидал того дня, когда в недалеком будущем правда неизбежно выплывет наружу.
Джек наконец-то понял, почему его воспитывали таким одиноким. Его научили заботиться о себе в надежде, что, когда придет время, Джек справится с любыми трудностями.
Сегодня Джеку оставалось только стоять в углу сцены и изображать поддержку членов семьи. Однако у него был другой план.
Джек знал: что бы он ни сделал сейчас, это не отменит его эгоистичных мотивов, побудивших его пойти на обман в июне; какие бы слова он ни произнес сегодня вечером, это не изменит его многомесячного молчания. Но, возможно, этого все же будет достаточно, чтобы выполнить обещание, данное Хавьеру.
Высокий охранник в солнцезащитных очках заглянул в комнату.
— Мистер Хантер, Джек, ваш выход.
Отец Джека встал с кресла.
— Как мой костюм? — спросил он Джека. — Не помялся?
— Нет, сэр, — сказал Джек, и удовольствие, с которым он отвечал на просьбы отца, даже такие незначительные, едва не заставило Джека отказаться от своего плана, тем более он знал, что вина отчасти ляжет и на его отца. Но он зашел слишком далеко, чтобы отступать.
В лифте Джек думал о демонстрантах у отеля, которые до сих пор скандировали свои лозунги. Он думал о митинге в августе, где человек по имени Хэнк расстался с жизнью во время протеста. И он думал о неизбежной смерти Хавьера, солдата, которым он всегда хотел быть, а ему чуть было не сломали судьбу. Когда-нибудь об этом тоже будут говорить протестующие.
У Джека была длинная нить, гораздо длиннее, чем у Хэнка или Хавьера. Самое меньшее, что он мог сделать, — это присоединиться к ним сейчас. Увидеть несправедливость и не отворачиваться. Как сказала ему та женщина, Леа. Он был так поглощен своим противостоянием с Хави, что больше ничего не видел. Но эта битва была не просто между Энтони и Джеком, Хавьером, или Хэнком, или человеком с планшетом и парнями в Нью-Йорке. Это было важнее, чем все они, вместе взятые.
Джек с отцом вышли из лифта, чтобы присоединиться к ожидающему их распорядителю сцены. Джек сунул пальцы в карман и осторожно вытащил маленькую золотую булавку с двумя переплетенными нитями. Он вертел ее в потной ладони, следуя за распорядителем по коридору, и наконец прижал к лацкану, когда его ослепили огни сцены.
Энтони готовился через несколько минут начинать приветственную речь, когда произошло нечто неожиданное.
Джек стремительно шагнул вперед, выхватил микрофон из рук дяди, шокируя всех на сцене и в зале и даже немного удивляясь самому себе. Как только микрофон оказался в его руках, все на мгновение замерло, застыло на две секунды — весь зал ждал продолжения.
Энтони, казалось, тоже ждал. И он, и Кэтрин, и отец Джека замерли в замешательстве, не зная, как реагировать. И пока все пытались осмыслить разворачивающееся перед ними действие, Джек заговорил.
— Я племянник Энтони, — сказал он. — Солдат с короткой нитью, о котором он вам рассказывал.
Фразы одна за другой вылетали у Джека изо рта, поскольку он пытался сказать как можно больше, прежде чем кто-то неизбежно заставит его замолчать. Энтони и Кэтрин все еще смотрели на него, потеряв дар речи. Возможно, они надеялись избежать унизительной сцены, позволив ему высказываться хотя бы минуту, притворившись, что это не спонтанный переворот.
— Но правда в том, что моему дяде на самом деле наплевать на меня и на всех коротконитных! — заявил Джек. — И нам пора набраться храбрости, чтобы противостоять ему! Никто не отличается от других из-за своей нити. Ничья жизнь не имеет меньшего значения. Мы все люди, не так ли? — Джек практически умолял толпу прислушаться. — Энтони Роллинз заботится только о победе! Не позволяйте ему вас запугивать! Не позволяйте ему развращать…