Три мести Киоре (СИ)
— Ваше сиятельство? — голос, чужой и незнакомый, разбил видение, равно как и удивленно распахнувшиеся не карие глаза.
— Задумался, — качнул он головой. — Вам поискать подставку для ноги?
— Не стоит. Мне нужно лишь отдохнуть несколько минут.
Она улыбнулась ему, прикрыв глаза, и полумрак вновь сыграл дурную шутку: Доран опять увидел покойную супругу. И снова взгляд глаз, чужих и непривычных.
— Вы в порядке? Как ваши раны, ваше сиятельство?
— Со мной всё хорошо, я лишь устал на службе, — качнул головой Доран, отступая на два шага. — Спасибо, что помогли тогда. Я ваш должник.
— Разве в Ги-Ра не сказано, что нужно помогать попавшим в беду? — кротко заметила девушка, расправляя ладонью юбку.
— Странно, что вы ищете себе мужа, а не монастырь, — добро улыбнулся он, уже неосознанно наслаждаясь сидевшей перед ним девушкой.
Она была для него странной, непонятной, ведь напоминала о Лааре и вместе с тем была Ниирой, баронетой Шайра, о чём забывать не следовало.
— Всё исправимо, ведь вскоре я, возможно, поеду на север, в монастырь. Говорят, источники там поистине творят чудеса с больными.
И что-то третье, знакомое Дорану, мелькнуло в ее лице и тут же исчезло, как будто спряталось за маску, подразнив разгадкой…
— Я тоже слышал о них. Вам действительно стоит съездить туда. Не смею больше прерывать ваше уединение, — он легко поклонился и пошел к двери.
— Что вы, всегда рада вас видеть, — донеслось ему вслед.
Не успел герцог уйти далеко, как снова раздавшийся звук разбитого стекла заставил его вернуться в комнату. Баронета сидела, поджав губы, и возле нее лежала еще одна стопка осколков — бокал, который она пыталась взять со стола.
— Кажется, без помощи вам не обойтись.
На столе оставался последний бокал, и он налил в него воды из графина, подал баронете. Та его как-то странно обхватила ладонями, крепко стиснув, и поднесла ко рту.
— Благодарю вас, — сказала, вернув бокал Дорану.
Сидевшая на оттоманке девушка всё больше и больше напоминала ему Лааре. Пока она не поднимала глаз, пока его не ранила осколком стекла их зелень, он видел свою супругу, и странная боль отзывалась в сердце. Он сделал шаг к ней, и под каблуком хрустнуло стекло, отрезвляя. Доран отступил и убрал руки за спину, как будто боялся не сдержаться, прикоснуться к видению, столь желанному, сколь и страшному.
— Доран, не заставляйте меня думать, что и вы подались в грешники на закате лет, — испуганно вскинулись зеленые глаза и обожгли кого-то за спиной герцога, а сам он поморщился, узнав голос кардинала.
— Девушке стало плохо, и я всего лишь проводил ее сюда, — приврал он, надеясь, что кардинал не заметит осколков.
— А осколки — проявление ее горячей благодарности?
— Сэф, я чуть не опрокинула стол, падая, вот посуда и оказалась разбитой. Его сиятельство подоспел вовремя и помог мне. У меня закружилась голова.
Она говорила так обыденно, как будто каждый день оставалась наедине с чужим мужчиной в незнакомом доме. Сложенные на коленях руки выглядели расслабленными, а лицо — безмятежным и чуточку усталым, как и полагалось.
— Хорошо, что вас услышал я, а не какая-нибудь из присутствующих в доме дам. Тогда вам пришлось бы жениться. А тебе, дитя, я хочу напомнить, как опасно ходить одной.
Доран возвел глаза к потолку, а Ниира поблагодарила кардинала. Осенив их знаком благодати, старик ушел, оставив после себя аромат благовоний.
— Простите. Вам не стоило возвращаться, — сказала она.
— Не стоит извинений.
И ушел, даже не обернувшись.
Глава 14
Пока Афранья молилась в Догире, Ниира стояла чуть позади, разглядывая пол.
— Вы помогли мне, лао, очистить душу, — сказал приятный и знакомый голос.
Мимо прошли коричневые лаковые ботинки, следом в ее поле зрения попало облачение первосвященника.
— Приходите еще, и найдете покой в этой жизни, — отозвался первосвященник, но отчего-то возникло ощущение, что говорили за дверьми исповедальни они отнюдь не о спасении души. — Баронета, вы снова здесь?
И она приподняла голову, улыбнулась:
— Я пришла поговорить с вами, лао.
Мужчину, стоявшего рядом, она не удостоила взглядом, пошла следом за пригласившим ее первосвященником. Тесную исповедальню озаряла одна свеча, и она встала возле нее, принявшись водить рукой над пламенем, как будто желала согреть кончики пальцев.
— Ты желаешь услышать меня или рассказать о чём-то?
— Рассказать, лао, — вытолкнула Ниира слова. — Жизнь обрекла меня на тяжелое испытание, поставила перед выбором: или повиновение родителям, или личное счастье. Я сделала выбор в пользу первого, но теперь мне так плохо! Так… больно!
Обернулась, с искренним ужасом заглядывая в глаза первосвященнику. Она искала у него поддержки, молила о помощи, и всё одним только взглядом.
— Пока ты не расскажешь всю свою историю, я бессилен, — тихо произнес он, легко касаясь ее щеки и приподнимая голову за подбородок.
Пламя дрогнуло с треском, и снова разгорелось ровно-ровно. У Нииры сбилось дыхание, а первосвященник заглядывал в ее глаза, в самую душу, как будто искренне желал забрать ее тяготы себе.
— О… Понимаю, — высвободившись, девушка отступила, сгорбившись и мигом потеряв всю решительность. — Но мне так трудно говорить… Мой грех… Очень деликатного свойства, — закушенная чуть не до крови губа и робкий, короткий взгляд глаза в глаза. — Простите, лао, но мне трудно решиться на рассказ сейчас!
— Что мешает тебе, дитя? Эти ли каменные стены? Моя ли молодость? О твоей исповеди не узнает никто, а душа очистится. Чего ты боишься? Стыда? Напрасно, ведь сомнениями ты мучишь себя много больше.
Ниира слушала внимательно мягкий и сладкий, как мед, голос, погружалась в него.
— Не знаю, лао, — пробормотала она, — наверное, вы правы: сомнениями я только делаю хуже себе. Но, может быть, это мое наказание за грех — утопать в омуте сомнений?
— Кто внушил тебе эти ужасные мысли?
Ниира сделала несколько шагов вдоль стола, невольно оказавшись ближе к первосвященнику. От него едва уловимо пахло чем-то горьким; она повела плечами, как от холода.
— Это мои мысли, лао, их никто не внушал. Иногда мне кажется, что даже кардинал не сможет отпустить моего греха — так он страшен!
Она обхватила себя за плечи и затряслась от ужаса.
— Кардинал всемилостив, но есть грехи, которые он легко не простит, — честно ответил первосвященник. — Не боишься, дитя, провести остаток жизни в монастыре, среди молитв и лишений? — он подкрался к ней, как змея к спящему путнику, и слова всё сильнее обволакивали сознание.
— Иногда это мне кажется единственно правильным решением! — ответила Ниира и повернулась лицом к первосвященнику. — Но… — она снова закусила губу. — За какие грехи кардинал наказывает наиболее строго?
— За убийства, за аборты, за прелюбодеяния, — баронета вздрогнула, и он невольно замолчал, заинтересованный реакцией. — Обычно за них заточают в кельи тех, кто раскаивается и желает искупления. Не всегда, но часто, если быть честным. Неужели ты избавила себя от плода?..
Ниира подняла лицо, полное страданий:
— Нет, лао, мой грех много хуже этих. Я люблю брата, и это взаимно.
Мгновение тишины, дрогнувшее пламя свечи, исказившее мужское лицо. Первосвященник снова смотрел ласково, а не жадно, с каким-то томлением.
— Я вижу, ты решилась…
— Да, лао. Я прошу вас принять мою исповедь перед ликом священной Ги-Ра и покарать за грех или же простить его.
Пока Ниира говорила, мужчина взял карманную копию реликвии, и баронета положила на нее собственную ладонь. Камни в отделке холодили кончики пальцев, а она уже говорила:
— В провинции аристократам живется очень и очень скучно, там с трудом можно достать наркотики, какими полна столица, оттого люди придумывают вещи много хуже. Я росла, окруженная юношами и девушками лет на пять-десять старше… Кровавая охота за каторжанами, купленными задешево на рудниках, издевательства, пытки; оргии составляли обыденность — лао, я просто не знала, что жить можно по-иному! Родители закрывали на всё глаза, пока я не беременела. Тогда же так получилось, что мы с братом стали больше, чем родственники. Мы любили друг друга, лао.