Между прочим (СИ)

Муж любил дружеские вечеринки и встречи, музыкальные и поэтические квартирники, с удовольствием принимал в них активное участие. Катенька ненавидела всё, чем дорожил, чем восхищался и жил её мужчина, потому что…
— А потому-у-у, — визгливо орала она, — что твои подружки забывают одеваться, потому, что накрашены как куклы Барби, потому, что вульгарны и доступны как места общего пользования. Так жить нельзя, понимаешь — нельзя! У меня нервы не выдерживают.
— Я же тебя люблю, не их. Разве есть повод думать, что я… что они… Ты серьёзно? Клянусь — даже в мыслях не было. Кто они и кто ты! Даже сравнивать бессмысленно. “Ты у меня одна, словно в ночи луна, словно в году весна, словно в степи сосна. Нету другой такой ни за одной рекой”. Давай на квартирник Визбора сходим. Меня пригласили.
— Ага, на девочек без трусов любоваться, наблюдать как ты им, а они тебе, глазки строите. Да у меня сердце не выдержит.
— Неужели ты больше ни о чём думать не можешь? Гармония мироздания в разнообразии. Жить нужно, дышать полной грудью, впитывать каждую каплю дождя, каждый шорох осеннего листа. А девчонки, хоть тебя возьми — это же произведение искусства. Знаю, знаю, что истинная красота заключена глубоко внутри, что внешность вторична, но как жить без этих глаз, без милых сердцу ямочек…
— Скажи ещё — без истерик. Я ведь не такая как все.
— Я привык. Ты очаровательна, когда злишься. Твою удивительно милую печаль нужно увековечивать масляными красками.
— Именно поэтому ты всё делаешь мне назло?
— Вовсе нет, любимая! Я стараюсь попасть в резонанс с твоим настроением, но тщетно: натыкаюсь на шипы и иголки.
Катенька запросто могла без предупреждения заявиться в офис, обойти с публичной инспекцией сотрудниц и при всех начать разборку полётов, — вот с этой кудрявой овцой ты завис в пятницу у Гарика? С ней, спрашиваю!
Родион Терентьевич хватал супругу за руку, (дико извинялся мимикой и жестами) и уводил прочь.
Все всё понимали.
И сочувствовали.
— Мы, конечно, можем уехать куда-нибудь далеко-далеко, например, на плато Путорана или в пустыню Гоби. Нам с тобой будет хорошо. Но дети, о них ты подумала?
Он вызывал такси, целовал её, отправляя домой, — ты и я… плевать я хотел на все прочих. У меня врождённое чувство ответственности. Ты и я! Запомни.
Катенька ждала у подъезда, демонстративно мёрзла. Он брал отпуск за свой счёт, лечил её от простуды, читал книжки на ночь.
Говорят, капля камень точит. Основной критерий динамики преобразования — не сила и интенсивность воздействия, а постоянство и время.
Так случилось и в этой семье.
Если тысячу раз сказать человеку, что он… да неважно, что именно вбивают тебе в голову клином. Любой путь начинается с первого шага.
— Нам надо расстаться, — произнёс однажды сквозь слёзы Родион, — я устал. Давай поживём отдельно, поймём, чего каждому нужно, отчего пространство вокруг нас насыщено дымом и серой, там видно будет.
— Ты мне изменил… изменяешь?
— Думай, что хочешь!
Катенька не могла отпустить его просто так, устроила феерию: костюмы, рубашки, трусы — всё искромсала в клочья.
— Не достанься же ты никому! Не-на-ви-жу!!!
Расставание получилось впечатляюще эффектным.
Родион собрал вещи и растворился.
С детьми встречался, с Катенькой — нет. На звонки не отвечал.
Вид у него был настолько потерянный, удручённый, что не заметить этого было невозможно.
— Родион Терентьевич, — чувственно произнесла давно влюблённая в него девчонка, почти ребёнок, у меня сегодня день рождения. И я одна. Составите мне компанию?
— Если бы не было этого предложения, милое дитя… стоило бы его выдумать. Я вам благодарен.
— Тебе, Радик, тебе.
Девчушка была так молода, так соблазнительно хороша.
Он корил себя, терзал сомнениями.
Сдался.
Желания мстить жене не было. Хотелось хоть чем-то заполнить звенящую пустоту, только и всего.
Жанна была великолепна, обворожительна.
Не узнавая себя, не ожидая такого волнения, Родион завис, — какая же ты… красивая.
Вечер был томительно душным. Он знал, зачем пришёл, но надеялся, что этого не случится. Его путеводной звездой, матерью его детей, была Катенька.
 
Родион стыдился своей слабости: одно дело до брака, совсем иное — когда судьба заплела кругом и всюду тысячи потайных узлов, развязать которые никому не под силу, разве что обрубить или на кусочки порезать.
Жанна не торопила событий. Она была живая, здоровая, цельная.
Оказалось — у них схожие предпочтения, объединяющие интересы и вообще… она клёвая.
От шампанского тошнило, любимая музыка вызывала приступ агрессии. Всё оттого, что в двадцати сантиметрах от удивлённого взора при каждом движении у Жанны соблазнительно раскачивалась приманка в виде пары нежно вздымающихся персей.
Вспомнилось, что на днях, страдая от расставания, прочитал стихи Оксаны Куш — он непослушными шагами вошёл в дурман её духов. Носились чёртики кругами, его толкая в ров грехов…
Секунды тянулись как сладкая микстура от кашля.
Родион не был девственником, но жене, Катеньке своей, никогда не изменял, что бы она не воображала по этому поводу.
В женатых самцах, даже самых преданных и стойких, поражает готовность к измене. Стоит богине с нежным взором изобразить ангельскую непорочность, невинное страстотерпие, предъявить очаровательную кудрявость, готовность безропотно подчиняться, как мгновенно срабатывает древнейший механизм.
Вот и Родион… целовал, обнимал, тискал нежнейшее тело, чувствуя родственную, просто-таки магическую связь.
Это был шок.
Не иначе как настоящая любовь.
В объятиях Жанночки он чувствовал себя настоящим мужчиной, практически богом. Он мог всё!
Жизнь налаживалась.
Последовал развод с Катенькой.
На суд он не явился: не хотел эксцессов. Умение бывшей жены манипулировать, вызывать безотчётное чувство вины, вызывало неприятные эмоции, хотя… если честно, было что с чем сравнивать. Ох, как было.
К тому же благодарность, которую испытывал по поводу рождения детей, через которых иногда дарил Катеньке не всегда скромные подарки.
Втайне от Жанночки.
С ней он браком не сочетался. Не считал необходимым.
— Прекрасно выглядишь, любимый, — то ли съязвила, то ли похвалила однажды бывшая, — поужинаем?
— Стоит ли?
— Если стоит, — съязвила Катенька, — то обязательно стоит. Боишься что ли?
— Ты не меняешься.
— Не скажи. Буду ждать… милый.
Катенька украсила стол разносолами, впервые за столько лет оделась не в балахон, в женственный, весьма соблазнительный наряд, какой прежде считала признаком ущербного интеллекта и призывом к спариванию.
Кто знает, возможно, она изменила мнение, испытав ужасы одиночества.
Женщина распушила волосы, надушилась.
— Вкусно, Радичек? Останешься? Да не томи. Знаешь ведь — отказа не приму.
— Жанна расстроится…
— Один раз переживёт.
— Ты ли это, Катенька! Где твоя ревнивая гордость?
— Неважно. Ты мой.
Если бы это было так.
Родион остался. Не мог поступить иначе. Он любил свою Катеньку.
Беда в том, что Жанну он теперь тоже любил.
— Что, не нравлюсь? Старая стала.
— Не начинай.
— К ней вернёшься?
Чувства не остыли. Родион понял это, как только прикоснулся к Катеньке. Такой интенсивности оргазма, какой терзал его, впиваясь в каждую чувственную клеточку, он не испытывал со времён прощания с девственностью.
От Катеньки пахло чем-то необыкновенным. Это новое, неизведанное, кружило как в молодости голову, таяло внизу, заставляло улетать и парить.
Он был доволен как никогда… и в то же время несказанно несчастен.
Если бы возможно было объединить то и другое. Расстаться с Жанной было немыслимо. Она такая ранимая, такая родная. Катенька тоже самая-самая.
 
Теперь ему нужны были обе, две.
  
Неодолимое влечение
 
Знаешь, милый, ведь будет здорово,