Приключения осинового кола, или Буратино на Службе Святой Инквизиции
Демченко Евгений
Приключения осинового кола, или Буратино на Службе Святой Инквизиции
Узкая извилистая римская улочка, испуганно петляя из стороны в сторону, пытается скрыться от всевидящего ока кинооператора — ей невыносимо стыдно. Стыдно за это дырявое (хотя и кружевное) белье, свисающее с перил венецианских балконов, стыдно за ночной горшок, выплеснутый из окна прямо на голову режиссера, когда тот, стоя в кадре, увлеченно распинался о сверхзадаче перевоплощения. Из-за кадра доносится надоедливое пиликанье шарманки, в котором, при некотором желании, можно узнать звуки песни "Аве, Мария", выскакивающие из нутра потрепанного ящика примерно в три раза торопливее, нежели подобает.
Появляется старый Карло — к этому моменту он еще не является Папой, но мысленно уже собирается с силами. Рубашка прилипла к его вспотевшему от энергичного музыцирования телу, а борода — к вспотевшей по аналогичной причине шарманке. Карло изо всех сил вертит резную эбонитовую ручку — когда мимо проходят представительницы женского пола, мысли об отцовстве и всяких приятных мелочах, которые этому, по словам сведущих людей, обычно предшествуют, обрушиваются на голову несчастного старика бурным гормональным водопадом. Музыка в такие мгновения заметно набирает темп, затем Карло тяжело вздыхает, и скорострельность пиликающего ящика идет на убыль.
Голос за кадром озвучивает поток сознания будущего отца — ход мыслей также периодически изменяет скорость своего течения, синхронно с музыкой. Это, конечно, несколько сбивает с толку, но зато является оригинальным и неизбитым режиссерским ходом.
Вот уже пятьдесят лет, еще с подросткового возраста, я живу, не зная женской ласки, и компенсирую это верчением ручки моей дорогой шарманки. Ведь, если вертеть ручку достаточно энергично и целеустремленно, женщин уже совершенно не хочется, хотя и ненадолго. А потом — да, потом я опять верчу эту чертову ручку.
На моей правой руке — кровавые мозоли, а недавно она начала отсыхать прямо от плеча. Спереди, у моей шарманки есть крошечное окошечко, и в нем, в маленьком вертепчике, демонстрируются всякие фривольные сценки — конечно, для того, чтобы их хорошенько разглядеть, приходится ложиться на шарманку брюхом, и, дрыгая в воздухе ногами, вытягивать шею. Оттого ослаб мой позвоночник, усох передавленный спинной мозг и село зрение. Соседи смеются надо мною — они говорят, что мне нужно жениться, пока еще не поздно. Конечно, с шарманкой гораздо меньше проблем, чем с женщиной, добавляют они.
Старик мог бы думать еще очень долго — его правая рука была весьма натренирована, но внезапно его размышления прервали двое шедших навстречу горожан.
— Что это за странная надоедливая мелодия, Джузеппе? Она мне что-то напоминает, но никак не могу понять что.
— Я тоже, Джованни, — ответил Джузеппе. — Но, должен сказать, песенка препротивнейшая и весьма приставучая. Я ее определенно где-то слышал.
— А что, если покрутить ручку в другую сторону? — поинтересовался Джованни, и, не дожидаясь разрешения, схватился за ручку со своей стороны и принялся вертеть ее против часовой стрелки.
— Матерь божья! — ахнул Джузеппе, — Да это же…
— … "Аве Мария" задом наперед! — подхватил Джованни. — Уж я ее узнаю с закрытыми глазами — с нее же каждую ночь у нашего Братства начинается Черная Мес…
— Тсссс! — зашипел Джузеппе.
— Тсссс! — зашипели перепуганные горожане.
— У кого-то тут слишком длинный язык, — пробубнил сидевший поблизости точильщик ножей, задумчиво вертя в руках свежезаточенный тесак.
Джузеппе, преисполненный праведного гнева, набрал в легкие побольше воздуха и закричал хриплым фальцетом:
— Дьявольская машина! Дьявольская машина! Вы все слышали? Этот чертов ящик исполняет "Аве Мария" задом наперед, что наверняка используется для вызывания демонов и прочей мерзости! Этот старик — не иначе как чернокнижник и адепт темного культа, и мы должны немедленно подвергнуть его жестокому наказанию — несите осиновый кол!
— Осиновый кол! Осиновый кол! — завыла толпа. Бедного Карло схватили за руки и ноги и растянули в воздухе наподобие пентаграммы, что послужило лишним аргументом в пользу обвинения.
— В сердце, в самое сердце!
— Зачем в сердце, — возразил точильщик ножей. — Сердце можно съесть. Я слышал, чтобы колдун уж точно умер, нужно обязательно съесть его сердце.
— И выпить кровь.
— Не забудьте про печень! Чур, мне печень!
— Предлагаю воткнуть кол в живот, — подытожил Джованни. — Это значительно продлит мучения злодея, а значит, и педагогический постэффект от наказания. Кроме того, мы сможем изъять внутренние органы, которые нам могут при…
— Тссс! — зашипела улица.
Тут как раз подоспел кол — точнее даже было бы сказать, целое осиновое бревно, наспех обструганное с одного конца — бревну быстро нашли подходящее место в теле старого шарманщика.
— Ну же, чего там? — вопил Джованни — ростом он был маленький, и ему приходилось постоянно подпрыгивать, чтобы увидеть хоть что-то через чужие головы.
— Он напряг брюшной пресс! — натужно сипел Джузеппе, наваливаясь всем телом на бревно с тупого конца. — Какая дьявольская хитрость!
— Брюшной пресс! Брюшной пресс! — восторженно-испуганно подхватила толпа.
— Мерзкий чародеишка! Нас не обхитрить такими дешевыми уловками! — верещал Джованни, подпрыгивая все выше и выше в припадке религиозного безумия. — Пощекочите его кто-нибудь! Воткните ему булавку в акупунктурную точку По-Ху, это вызовет расслабление толстого кишечника! Возьмите Джузеппе за ноги и за голову, и вращайте его вместе с колом наподобие штопора!
— Вот еще колышек! Маленький колышек! — суетилась вокруг несчастного Карло старушка — божий одуванчик с тонким, но тщательно заточенным куском осины. — Ох ты, ах ты, куда же мне его воткнуть?
— O, sancta simplicatas! — возопил несчастный Карло, когда старушка все же преуспела в своей маленькой борьбе с ересью. (Поскольку продюсер фильма — Мэл Гибсон, все персонажи переговариваются на никому непонятном языке. "Вот же старая сука!" — услужливо сообщают нам значение непонятного восклицания титры внизу экрана).
— Пожалуй, можно будет в ближайшую пятницу принести в жертву Хануману нашего органиста, — заметил торговец обувью. — Потому что "Аве Мария" задом наперед мы теперь можем сыграть и без него! — торговец с некоторой опаской взялся за ручку и несколько раз повернул ее против часовой стрелки.
С балкона третьего этажа свесился сонный Кардинал Капуччино.
— Я ослышался, или тут исполняли "Аве Мария" задом наперед?
— Вам послышалось, Ваше Святейшество, — перепугано затараторили горожане. — Тут вот, извольте взглянуть, шарманка, да, обычная, пиликает что-то несуразное.
Джованни торопливо завертел ручку в правильную сторону.
— Гмм… Да, действительно, — согласился Кардинал Капуччино. — Просто какое-то быссмысленное "тили-тили, трали-вали", а то я так удивился — какая сволочь будит меня в три часа дня, да еще и таким циничным образом. Однозначно, галлюцинации. Это, видимо от нервов и недосыпания.
Все, больше никаких оргий до пол-шестого. В следующий раз чтобы в два часа ночи все по домам — и спали как сурки!
* * *Все расходятся по домам, улица пустеет. Уже более не Шарманщик, но все еще и не Папа (однако же, неизменно Старый) — Карло, кряхтя и постанывая, встает с мостовой.
— Фигляры! Профаны! Осиновые колы не действуют на шарманщиков! Единственное, что может нас убить — это повешение на крючке в гардеробе городской филармонии, с последующим закапыванием в оркестровой яме!
Что же я теперь буду делать, когда мне вновь захочется женщину? И как же теперь я стану отцом?!
Для меня это было трудное решение — прийти на рынок, чтобы продать шарманку, а затем на вырученные деньги купить женщину — но ведь мне очень хочется стать Отцом — представляете, меня будут называть не Старый Задрюкарло, а Папа Карло!