Черные дни в Авиньоне (СИ)
— Господи, помилуй нас, грешных…
— Вранье все!
— За грехи наши, за грехи…
— А еще, я слышал, в Скифии есть племя женщин таких волосатых, что им не нужна никакая одежда.
— А мужчины?
— Чего мужчины? Мужчины обычные.
— Погоди, кум: они что же, с волосатыми женами живут? По доброй воле?
— Ты рябого Джакомо знаешь? Жену его видел? А ее усы?
Под вино разговор быстро свернул в привычную колею к нестрашным сплетням и уютному перемыванию соседских косточек.
Папаша Лючано не зря расстарался перед гостем: уходя, тот заплатил втрое против того, что собирался запросить трактирщик. Позже он попробовал оставленные золотые монеты на зуб, перекрестил их и остался вполне доволен. Хотел еще присовокупить Божье благословение, но вспомнил узкие черточки зрачков, огненно-рыжие пряди, выбивавшиеся из-под шаперона, и прикусил язык. На всякий случай.
Трое незаметных типов, переглянувшись, выскользнули из трактира вслед за богачом. За ними поспешил и любопытствующий незнакомец — очевидно, ему по-прежнему было интересно.
— Вижу, ты обошелся без темных очков?
— В них меня принимали за слепого и топили в жалости. Бр-р…
— А что тебе понадобилось в том трактире?
— Да ничего особенного: стандартный отлов грешников по квоте. Обошел все забегаловки Неаполя. Их было… да мало их было, куда меньше, чем сейчас. Но вино там подавали вполне приличное.
— Напомни позже, расскажу, что мы пили при дворе Людвига Баварца. До сих пор помню тот божественный вкус!
— Азирафель, описывать вкус вина, не предлагая его — это такая разновидность пыток в Раю?
— Кхм, извини, в самом деле жестоко.
Вечернее небо над Неаполем быстро темнело; под балконами и между домами сгущались сумерки. Был тот пограничный час между днем и ночью, когда вещи теряют свой цвет, а люди делаются, словно привидения: вот они есть — а вот уже на узкой глухой улочке никого кроме человека в зеленом.
Только что в Ад отправились три свежих грешника: отъявленные головорезы, как на подбор. Итого за неделю набралась чертова дюжина — у Хастура не должно быть никаких претензий, норма выполнена. Дело простое до отвращения: гуляй себе по трактирам, обвешавшись золотом, и лови грабителей с убийцами на живца. Но что это? Ах, досада: один из негодяев успел пропороть кинжалом бархатный бок!
— Синьор, вы ранены? Здесь недалеко дом цирюльника…
— Скорее, ранен мой дорогой упелянд.
— Простите, кто?!
— Неважно. Я сам позабочусь о нем, — желтые глаза в одно мгновение обежали предложившего помощь. — Вы еще в трактире начали наблюдать за мной, синьор… Боккаччо? Верно?
— Боккаччо да Чертальдо… — удивление, зародившееся за трактирным столом, на свежем воздухе выросло до размеров Везувия. — Откуда вы знаете мое имя, синьор? Я не раз видел вас при дворе королевы, но моя особа слишком незначительна, чтобы кто-то потрудился представить меня такому, без сомнения, знатному вельможе, как вы… Силы Небесные! Как… как это вам удалось?
Вечер уже почти перешел в ночь, но у синьора Боккаччо оказалось отличное зрение: он увидел, как прореха на бархатном одеянии сама собой затягивается, а кровавое пятно выцветает до полной неразличимости прямо на глазах.
— Сойдемся на том, что я хорошенько помолился, — Кроули провел ладонью по ткани и остался доволен результатом. — Ну а меня вам кто-нибудь представил, о любознательный синьор?
Боккаччо смутился. О господине в зеленом упелянде ходили при дворе королевы Джованны самые разные слухи. Одни утверждали, будто он персидский принц, бежавший от междоусобных распрей, другие считали его великим алхимиком, овладевшим тайной Философского камня и умеющим превращать свинец в золото. Третьи подозревали в нем могущественного чернокнижника, подчинившего себе легион бесов, и завладевшего душой несчастной королевы. Даже с его именем творилась чертовщина: он представлялся то эмир-задэ Асвад-беем, то князем Змиевич-Ползеевским, то графом Аспидо де Серпенто.
Нечего и говорить, Кроули с огромным удовольствием поддерживал все разновидности сплетен и при любой возможности увеличивал список своих имен. Что же касается королевской души, то Джованна с самого начала избавила демона от любых хлопот по этому поводу. Взойдя на трон в семнадцать лет, уже через год она с помощью одной своей родственницы отправила на тот свет другую, да еще таким способом, что в Аду, узнав о нем, уважительно присвистнули. [5] В итоге, как обычно, вынесли благодарность Кроули, хотя он тогда еще только приглядывался к юной правительнице.
— Не знаю, верить ли всему тому, что болтают о вас, синьор…
— Серпенто. Давайте попросту. Что же касается слухов обо мне, то не верьте им. Они устарели, на будущей неделе я распущу новые.
Боккаччо рассмеялся.
— Вот слухов о том, что вы веселый человек, никто не распускает!
— И это печально, надо признать, — Кроули поправил завернувшийся рукав и собрался идти по улице дальше. — Так что же вас вынудило побежать за мной? Только не говорите об альтруизме, желании спасти ближнего и тому подобном: вы кажетесь мне умным человеком.
— Признаюсь вам, как на исповеди, синьор Серпенто, — взволнованно заговорил Боккаччо, — я скромный правовед, вынужденный корпеть над сводом законов, тогда как душа моя и разум просят совсем иного… Я сочинительствую, синьор, — со вздохом признался он. — И тщетно ищу покровителя, который помог бы пробиться, рекомендовал бы меня при дворе. Знаю, королева часто устраивает вечера изящной словесности и прочих искусств, но как проникнуть туда, не имея ни титула, ни связей…
— И вы решили искать покровителя в трактире? Странная идея.
— О, нет, вас послало мне Провидение, синьор, но в трактиры я хожу совсем с иной целью!
— Конечно. Выпить и закусить.
— Я хожу туда слушать истории, которые рождаются в народе, потому что они чудесны, — сухо ответил сочинитель. — И, клянусь посохом святого Януария, не перестану делать этого, даже если двери королевской залы пожизненно останутся для меня закрыты.
— Да вы синьор с характером, — одобрительно усмехнулся Кроули. — Не вспыхивайте так, иначе быстро сгорите. Хорошо, я помогу вам. Только один вопрос: вы не боитесь?
В свете полной луны, недавно взошедшей и теперь заливавшей голубым светом улицу, глаза демона вспыхнули двумя адскими плошками. По зелени бархата тут и там забегали быстрые огоньки наподобие болотных. Боккаччо сглотнул, попятился, но тут же остановился.
— Господь и Пресвятая Дева со мною, и бессмертная душа убережется ими от любого зла. Кем бы вы ни были, я не боюсь, синьор Серпенто.
— История о ловкаче Мазетто вошла в Третий день его «Декамерона». Читал?
— Слушал. Джованни читал мне черновики, хотел, чтобы я сказал ему, как оно на слух.
— И как?
— Смешно до колик. Грустно. Захватывающе. Словом, прекрасно…
Дождь отплясывал тарантеллу на раскисшей земле, каменных крестах, могильных плитах, голове и плечах Кроули, укрытых плащом. Дождю было весело, он плясал с самого вечера и, судя по тяжелым тучам, собирался так развлекаться до утра.
Кроули шмыгнул носом и натянул капюшон до самых бровей. Конечно, плащ оставался сухим, но эта окружающая сырость, темнота и холодный дождь… Такая погода хороша для мокриц и слизняков, а порядочный демон предпочитает солнечный свет и сухую траву, или пылающий камин и кружку горячего вина с пряностями. Интересно, Хастур нарочно выбирает ненастные ночи для своих инспекций? Думает, так солиднее?
— Слава Сатане, — донеслось от ближайшего креста. От него отделилась высокая темная фигура в рваной хламиде.
— Привет, герцог, — откликнулся Кроули. — Ну и погодка!
— Погода как погода. После геенны даже приятно, — Хастур хрипло закашлялся. — Ф-фу, там сегодня сырые дрова подвезли, дыму на всю преисподнюю… Ну, как королева?
— Грешит быстрее, чем я успеваю искушать, — самодовольно ухмыльнулся Кроули. — Короля задушила. Казну почти выгребла, собирается корону закладывать. По моему совету, разумеется.