Избавление

Прав ли я, дорогой наш Иосиф Виссарионович, растолкуйте мне, не шибко образованному мужику…"
Игнат, написав это, вытер вспотевший лоб и вздохнул:
— Вот примерно в таком духе и докладывай. Только не робей. Будет спрашивать — руби напрямую. Он–то поймет.
— Да мне нечего стращаться, — поддакнул Митяй. — Попаду на прием и всех выведу на чистую воду. Ты только ни–ни… понял?
— Разумею, — уверил сват. — В таких вопросах я твердокаменный.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
 
В пути Митяй напустил на себя великую важность, а как сошел с поезда и подался сразу к Кремлю, приметно оробел. Им овладел непонятный страх. Шмыгнуть бы сразу вон в те ворота, куда ведет широкая, горбившаяся и выложенная булыжником дорога, ан нет, не слушаются ноги, не идут туда. Митяй вышел на середину Красной площади, приблизился к Мавзолею Ленина и, сняв заячий треух, минут пять стоял в поклонном молчании.
Медленно побрел на улицу — ему даже интересно стало походить по Москве, увидеть, какая она, столица наша, подышать ее воздухом. Несмотря на военную пору, Москва жила, улицы запружены толпами снующих и куда–то спешащих людей. Громады стен, как пояснил один прохожий горожанин, под камуфляжем, но Митяй так и не понял каверзное словцо, пока сам не докумекал, что разукрасили дома для маскировки от налетов вражьих стервецов.
Проплутал Митяй дотемна. Наступил вечер, подошел к одной гостинице, медленно прочел название "Якорь", хотел зайти, но табличка изнутри на стеклянных дверях предостерегала: "Мест нет". Осерчал. Ночевать же к горбатой Феодосии не пошел: заявишься, выпивать усадят, а с разбитой головой как потом идти в Кремль? Враз прогонят. И Митяй, дав себе зарок не гостевать, пока не побывает на приеме, облюбовал в каком–то многоэтажном доме местечко на лестничной клетке, под батареей: и крыша над головой, и сквозняки не гуляют, и спину греет.
Утром опять пришел он на Красную площадь. К радости своей, увидел, как милиционер перекрыл все движение на большом пространстве, и в ворота под башню пронесся черный лимузин. Митяй смекнул, что в этой машине проехал сам Сталин, иначе бы чего ей так спешить. Набравшись смелости и выпятив грудь, Митяй шагнул к воротам, хотел уж шмыгнуть в сводчатый проем, но в этот момент кто–то сзади окликнул его. Митяй оглянулся. Человек в форменной милицейской одежде поманил к себе кивком головы.
— Вы, извиняюсь, ко мне? — спросил, не смущаясь, Митяй. — По какой надобности? Закурить хотите, у меня самосад имеется, да не могу… Время вот так в обрез. Хотите — обождите. — И Митяй шагнул вперед.
— Постойте, гражданин! — окликнул милиционер. — Куда следуете? Ваши документы?
— Мне следовать–то близко, вот в эти ворота, — указал рукой Митяй и ощерился, смолчав про документы.
— Гражданин! Идите за мной! — повысив голос, сказал тот.
Митяй, повинуясь, зашагал следом, думая, что этот мужчина ведет его к другим воротам, а может, впустит с черного хода.
За углом стоял мотоцикл с коляской.
— Забирайтесь, — указал рукой милиционер. Другой сидел за рулем.
— За пропуском везете? Благодарствую, — улыбнулся Митяй и эдак вежливо обил снежок с подшитых кожей валенок, прежде чем забраться в коляску. И не успел умоститься, как мотоцикл рванул с места. Митяй неожиданно подскочил, едва не вывалившись, а не разгневался, лишь подумал: "Мчится–то как угорелый, хоть бы не выпасть, синяки можно набить…"
Милиционер высадил Митяя у двухэтажного серого дома, указал идти внутрь и повел по извилинам длинного затемненного коридора. "Как они только ходят? Небось лбы себе сшибают", — подумал Митяй, а ведший вмиг предупредил его:
— Гражданин, не споткнитесь. Вот туда, направо следуйте!..
— Уже споткнулся, — промямлил Митяй.
В кабинете за дубовым столом, покрытым зеленым сукном, с толстым стеклом для писания, сидел плотный милицейский начальник с энергичным лицом, и он заговорил:
— Пожалуйста, предъявите ваши документы.
Митяй развел руками:
 
— Откель они, документы? Я сельских местностей… Дозвольте сесть, в ногах–то правды нету. — Митяй придвинул к себе стул, присел, положив на колени треух с мокрым заячьим мехом.
— Так как же вы ухитрились проехать в Москву?
— Чего вы меня пытаете? — в свою очередь спросил, осерчав, Митяй. — Я ж вон к нему, — кивнул он на висящий посреди стены портрет Сталина.
Не слушая его, милицейский начальник что–то быстро записал на бланке и строго спросил:
— Какую цель вы имели, пытаясь проникнуть в Кремль? Только говорите правду. Время военное…
Митяй испуганно встал.
— Сядьте! Кому говорят, сядьте!
Митяй неуверенно повиновался.
— Да вы что, в сам деле, в уме своем? Стращать–то за что? Я к нему хлопочу на прием, к Иосифу Виссарионовичу.
— Не прикидывайтесь простачком!
— Я… я… не прикидываюсь. Нешто можно врать? Хоть и креста на мне нет, а все же не кривлю. Вот письмо к нему заготовленное. У меня сын, Алешка мой, в войну топает… Покалеченный…
Сидевший за столом взял письмо, затем расспросил о месте жительства Митяя, его родичей вплоть до бабушки, допытывался, не был ли кто из близких или дальних родственников под судом, а также раскулаченным, потом все это тщательно записал, нажал кнопку звонка, и тотчас на его вызов явились двое милиционеров. Они сняли с плеч Митяя мешок со съестными припасами, обшарили карманы, потребовали даже снять ремень.
— Придется вас, гражданин, временно задержать… для выяснения личности, — сказал начальник.
Отвели Митяя вниз по куцей лесенке, в отдельную глухую комнату. Поначалу Митяй всякие ужасы на себя нагнал: комната строгая, с железной кроватью, никакого убранства, а как глянул на окно — сразу и обмер. Узкое длинное окно было заделано решеткой из железных прутьев. "Не кутузка ли?" — подумал Митяй, холодея. Но принудил себя не думать об этом.
"Ежели хотите знать — от лаптей еле ослобонился, бедняцкую долю свою мыкал. Опосля, как вступил в артель, пучка сена общественного не брал. За что же меня сажать? Чист как стеклышко!" — подумал Митяй.
Постепенно он внушил себе, что никто его не сажал, просто человеку дали возможность побыть наедине, собраться с мыслями. "Все–таки надоть заявиться к нему с чистой башкой и светлыми соображениями, — решил Митяй и продолжал рассуждать: — А ежели пытали насчет происхождения, так что за оказия? Правильно поступают. Нельзя подпушать всякого чуждого элемента, кулака, положим. Доверяться нашему брату нельзя. Надо проверять и проверять. Верно делают. У них промашки не должно быть".
С превеликим терпением ждал Митяй своей участи. С минуты на минуту, казалось ему, откроется дверь, и товарищ начальник скажет: "Ну, Костров, дождались. Пожалуйте на прием!" При этой мысли Митяю не сиделось, так и подмывало ходить по комнате и перебирать в уме все, что он задумал выложить на приеме. "Напрасно они письменный доклад забрали, — пожалел он. — Я бы за это тихое времечко выучил его назубок". Но ждать–пождать, а окромя еды ему ничего не давали. Ни пропуска, ни вызова. Он уже начинал тяготиться и этой одиночной комнатой, и собою. "И зачем я приволокся? попрекал себя Митяй. — Ему не до меня. Вон какими государственными делами ворочает! Вся земля в огне, надо спасать, а я со своей порухой…" Но Митяй тут же возразил себе вслух:
— Но, товарищ Сталин, вы уж извините, война войной, а ведь всем надоть хлеб есть. Сколько городов разоренных, земель в войну бурьяном заросло, садов порубано. Так что давайте сообща кумекать о хлебе… об устройстве жизни.
На третьи сутки к вечеру распахнулась дверь камеры. Митяя провели по коридору к тому плотному начальнику.
— Так вот, мы разобрались, — сказал начальник уже совсем вежливым тоном. — И рекомендую вам ехать обратно.
— Дозвольте, а как насчет приема?
— Ни о каком приеме не может быть и речи, — отрезал начальник и кивнул на стену с портретом: — Неужели вы думаете, что ему есть время принимать вас? Государственных дел по горло. Вам это понятно?