Избавление

— А–а–а…
Ветер отнес вой назад, в темноту.
— Мерзость, какая мерзость! Дезертир. Пробирается тихой сапой, чтобы от расплаты улизнуть, — проговорил нервно Костров.
Верочку всю трясло, и она жалась к ошеломленному Алексею. Этот тип с пистолетом нагнал на нее страхов больше, чем казус с документами. Придя немного в себя, Верочка сказала:
— Переждал войну в бродяжничестве, теперь возвращается волком.
— Как он мог за границу забрести, в чужую страну? — засомневался Алексей.
Вмешался старший лейтенант, рассудил так:
— Всякого сброда полно, тех же власовцев… А как почуяли, что их корабль тонет… крысы ведь чуют раньше… ну и давай тикать кто куда. Одни домой под свою крышу… Глядишь, и Советская власть помилует. Другие не посмеют возвращаться, сознавая свои тяжкие грехи, останутся за кордоном…
— Иным всю жизнь будет петля мерещиться, — глухо добавил Костров.
— Этот глумной Паршиков, если пройдет через границу, — вслух думала Верочка, — опять будет рыскать, как конокрад. Я его буду бояться.
— Пустяки. Ничего он не сделает. Словят!
Поезд вошел в туннель. Гулко грохотали на стыках колеса, гремели рельсы, перезвоном сообщая о себе на много верст. Темень туннеля была кромешная, чуткая до малейших звуков.
Туннель выхватил кусок света, мгновенно насытясь солнцем, и вновь проглотил поезд. "Откуда же на этом пути, до Ясс… туннели? Ведь я марш делал на машинах тут, аж до Бухареста… Вроде и гор не видел", удивлялся Костров.
Туннель тянулся слишком долго; набралось дыма, паровозной гари. Дым выедал глаза, забивался в горло. И наконец плотный, как спрессованный, черный дым выдавился из туннеля вместе с поездом на открытый простор, и сразу все почувствовали облегчение.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
 
Станции, пересадки… Перевалили через границу, и как будто просторнее стало вокруг — распахнулась родная земля, приласкала своих питомцев, и едут они — и Костров, покалеченный, с протезом, и Верочка, сбереженная его любовь, и понявший с полуслова чужую беду Сидорин, — едут и не могут наглядеться: плывут перед глазами сады Молдавии, чаруют белым цветением акации, несколько часов езды, и потянулись долгие украинские села с хатами, укромно прикрытыми вишнями и грушами, а там, где–то за горизонтом, — это уже мысленно додумывали — пойдут русские избы, спокойно и открыто раскинутые на безлесых, полустепных равнинах, по черноземью, от которого и в малый дождь проселочные и грейдерные дороги расползаются, становясь вязкими и нехожими…
Верочка уже не может так беспрестанно глядеть в окно. Кружится голова от мелькающих пейзажей, и душно, почти жарко. То ли оттого, что пережилось многое, или… Она ощутила внутри какие–то легкие, приятные толчки и машинально положила руку на живот, вслушиваясь, и тотчас устыдилась этой своей позы, трудно поднялась, прошла в коридор, постояла в одиночестве, не переставая ощущать толчками подающего о себе знать того, просящегося на свет нового человека, и устало заулыбалась, вернулась к себе в купе.
— Ты утомилась, да? На тебе лица нет, — пожалел Алексей.
— Вы прилягте, отдохните. После муторной этой дороги и здоровый человек утомится, — сказал Сидорин. Сказал и удалился, предусмотрительно прикрыв за собой дверь купе.
Верочка посмотрела на мужа страдающими впалыми глазами и проронила:
— Алешка, тяжело мне. Стучит ребенок, чувствую его под сердцем… Дурно мне.
— Ложись, ложись, родная… Дай и я послушаю. Можно?
— Ну, вот еще, этого не хватало, — застыдилась Верочка, а сама взяла его руку, слегка прижала к животу. — Чувствуешь, бьется?
— Сын будет, отчаянный.
— Не загадывай. А вдруг дочь? Как ты к этому отнесешься?
— По мне все равно.
Верочка прилегла, закрыв глаза, и Алексей, чтобы не мешать ей, вышел из купе. Стоя у окна, интендантский работник созерцал местность. Костров вынул папиросы, предложил товарищу, и оба они, дымя, перекидывались словами.
— Значит, вы под началом Ломова, — сказал Костров. — Знакомы… Имел личное касательство… В бытность замкомандующего он меня еще в штрафную упек, — сознался Костров. — Да и сам поплатился. Его турнули с должности и послали к вам, на тыл…
 
— А-а, так вы тот и есть Костров? Слышал, слышал, — остановил на нем взгляд удивленный Сидорин. — Значит, вы стали невольным козлом отпущения. По его машине кто–то выстрелил, а весь гнев обрушился на вас.
— Скажите, не кривя душой, какое ваше мнение о Ломове?
— О начальниках не принято мнение выражать, — с видимым пристрастием ответил Сидорин. — Могу только сказать: человек он суетной, энергичный, но и… умеет обделывать делишки…
— То есть… не понимаю?
— О карьере больше печется, о личном благополучии.
Они вернулись в купе. Верочка, сидя у края столика, упиралась руками о постель, лицо ее выражало едва сдерживаемое мучение.
— Какая остановка впереди? — не скрывая своих страданий, медленно спросила она.
— Пойду узнаю у проводницы, — Костров выскочил и тотчас же вернулся. — Через одну — Киев.
— Придется нам сходить. Не могу… Приступ, — бледнея, созналась Верочка и прилегла.
— Может, воды хотите, кипятку? Наверное, и врач в поезде есть. Сейчас позову, — вмешался Сидорин.
— Не надо. Не беспокойтесь. Я и так причинила хлопот.
— Да что вы… Наше мужское дело такое, — заулыбался Сидорин и охотно побежал по вагону.
Врача в поезде не оказалось. Проводница, узнав, в чем дело, запросто спросила, на каком месяце беременность, и Верочка ответила, смущаясь, что на седьмом, и та покачала головой с укоризной.
— Вы муж? — обратилась проводница к Кострову. — Дурни! Выкидыш может свободно получиться. В Киеве сходите и немедленно в родильный дом! Ребенка загубите…
Сидорин помог не только вынести вещи из вагона, но и сдать их в камеру хранения. Еле успел к отходу поезда, и Костров уже на ходу обнял его, воскликнул:
— Вечно буду благодарен, друг! Встретимся еще! Спасибо!
Сидорин успел пожать руку и Верочке, сказав напутственно:
— Смотрите, чтоб уберечь! Фронтовой закваски.
Костров с Верочкой вышли на привокзальную площадь и направились в сторону больших, местами разрушенных зданий. По всему было видно, что это центр города, и, как думалось, где–то поблизости наверняка есть родильный дом.
— Алешка, мне дурно… — пожаловалась сразу Верочка.
— Может, посидим, вон там, в парке?
— Это ничего не даст. Невмоготу мне…
— Тогда будем добираться…
Шли медленно, не торопясь, но Верочке делалось еще хуже, и Алексей поддерживал ее за руку, за плечо и наконец обхватил своей рукой за талию, помогая двигаться. Остановясь передохнуть, Верочка примостилась на придорожную каменную бабку, небрежно расставив ноги и кособоко согнувшись.
Мимо суетливо шла, почти бежала женщина. Алексей остановил ее, спросил, есть ли поблизости родильный дом.
— Мобыть, вин туточки… — указала она рукой. — Через горку перевалить… Бачите?
— Бачу, — машинально повторил Костров.
Шли дальше. Когда стали подниматься на горку, Верочка пожаловалась, что ей совсем худо, не снесет и этого краткого пути.
— Опирайся. Вот так, — приговаривал он, беря ее руку через свое плечо и, в сущности, неся жену чуть ли не на себе.
Медленно шли двое военных в шинелях. Верочка еле переставляла ноги, Алексей буквально тащил ее; шли, не стыдясь посторонних людей, которые, поравнявшись, пялили на них глаза, говоря им вслед ласковые слова. Лишь один хлопец съязвил:
— Гляди–ка, брюхатая… Ну и деваха!..
И эта неосторожная реплика не смутила Верочку и Алексея. Как, в сущности, мало прошли они, но для обоих это был и радостный, и спасительный путь.
Шли два человека в шинелях.
Шли, чтобы сохранить третьего, того, кто еще не появился на свет.
Шли, чтобы дать жизнь третьему.
Шли ради этого третьего, ради своего счастья.
Шли, сознавая, что еще лежит город в развалинах и еще бушует где–то война, сея смерть и унося человеческие жизни, а тут бьется внутри у Верочки новый человек. При этой мысли Алексей заулыбался, и Верочка, заметив его улыбку, попросила: