Избавление

Обойдя вокруг стола, Сталин подошел к президенту, показал ему подарок. Рузвельт внимательно оглядел меч, вслух прочитал надпись и сказал, волнуясь:
— Действительно, у граждан Сталинграда стальные сердца.
Он вернул меч Сталину. Тот вложил его в ножны, упрятал в бархатное ложе футляра и передал Ворошилову, который в сопровождении почетного караула перенес дар в смежную комнату.
Дав себя запечатлеть фотографам на солнечной террасе, лидеры удалились в зал заседаний. И если Черчилль еще пребывал в умиленно–приподнятом настроении, то по хмурости лица Сталина легко можно было понять, что его что–то заботило.
После вопросов, заданных Сталиным напрямую, в упор: кто же будет командовать операцией "Оверлорд" и вообще назначен ли командующий? — ни английский премьер, ни американский президент, поставленные в тупик, ничего вразумительного сказать не могли. Взял слово-Черчилль. Он пустился в пространные рассуждения о какой–то помощи операции "Оверлорд", о Турции, которую можно втянуть в войну против немцев, и трудно сказать, согласится ли она быть втянутой, коль до сих пор удержалась от войны на чьей–либо стороне, о каких–то двух английских дивизиях, которые находятся в Италии и обречены там на бездействие, о Балканах… Да–да, о Балканах заговорил Черчилль и, может, сам того не подозревая, этим открыл грудь нараспашку, заявив: "Нам пора пожинать жатву. Сейчас настало время для того, чтобы уплатить цену за эту жатву…"
Сталин настороженно слушал. "Пора пожинать жатву… Жатву… А кто собирается пожинать?" — шептали его губы. Темпераментный по характеру, он не раз порывался прервать Черчилля и только усилием воли сдерживал себя. "Нельзя. Нельзя вносить разлад. Надо подчиняться не чувству, а разуму и, насколько возможно, быть терпеливее".
Но терпения не хватало.
Можно было бы спросить, как долго господин Черчилль намерен толочь в ступе воду, ведь в конце–концов, как говорят сородичи–грузины, из кувшина может вытечь то, что в нем есть. Но Сталин этого не сказал. С величайшим терпением он слушал Черчилля, который отдавал предпочтение операции на побережье Средиземного моря, то бишь по захвату Балкан. И когда красноречие английского премьера иссякло, Сталин спросил:
— Сколько времени мы намерены оставаться в Тегеране?
Казалось бы, вопрос праздный: ведь заранее оговорено, что конференция будет длиться четыре, от силы пять дней. Сталин еще в переписке предупреждал, что не может надолго отлучаться из Москвы, что его ждут срочные дела по руководству фронтами, — и вдруг такой вопрос. Черчилль пожал плечами и ответил, сочувственно поглядывая на Рузвельта:
— Я готов не есть, пока директивы не будут разработаны.
— Речь идет о том, когда мы намерены закончить нашу конференцию, — не уступая, продолжал Сталин.
Вмешался улыбчивый Рузвельт:
— Я готов находиться в Тегеране до тех пор, пока в Тегеране будет находиться маршал Сталин.
— Если будет необходимо, то я готов навсегда остаться в Тегеране, ответил Черчилль под общий хохот зала.
Конечно, Черчилль погорячился. Но Сталин, будто желая подбросить в костер дров, спросил, глядя на Черчилля:
— Русские хотят знать дату начала операции "Оверлорд", чтобы подготовить свой удар по немцам.
Вопрос обескуражил Черчилля, и он замялся.
Сталин не сводил упрямого и жесткого взгляда с Черчилля. И тот понял, что маршал ждет, молчать нельзя, надо отвечать. "А что я могу обещать ему?" — подумал Черчилль, неопределенно разведя пухлыми ладонями, и сказал столь же неопределенно, как и подумал:
— Что касается сроков операции "Оверлорд", то мы могли бы договориться передать этот вопрос на расследование в военной комиссии…
— Мы не требуем никакого расследования, — с поспешностью отрубил Сталин и затем, усилием воли заставив себя не волноваться, медленно, врастяжку проговорил: — Мы можем решить эти вопросы сами, ибо мы больше имеем прав, чем военная комиссия… — Поведя колючими глазами в сторону Черчилля, добавил внятно: — Если можно задать неосторожный вопрос, то я хотел бы узнать у англичан, верят ли они в операцию "Оверлорд", или они просто говорят о ней для того, чтобы успокоить русских.
 
— Мы очень голодны сейчас, — нашелся как унять остроту разногласий Рузвельт. — Поэтому я предложил бы прервать наше заседание, чтобы присутствовать на том обеде, которым нас сегодня угощает маршал Сталин.
"Осторожен… Послал мне бог дружбу с ним", — заулыбался Черчилль и пошевелил, не глядя, пальцами у нагрудного кармана, чтобы вынуть носовой платок, вовсе забыв, что надел военный мундир. Вытер ладонями пот с лица, как бы разглаживая лоб от усталости.
Сталин поднялся, приглашая на званый обед.
Стол был накрыт в небольшой гостиной, примыкавшей к залу заседаний.
Русские искони отличались хлебосольством, а принимавший гостей советский лидер сдобрил застолье еще и кавказскими яствами.
Стол ломился от закусок, много было напитков — кавказские сухие вина перемежались с русской водкой, марочными коньяками. Между приборами были разбросаны красные гвоздики.
Прежде чем приступить к еде, Рузвельт взял в руку гвоздику, вертел ею перед глазами, то и дело принимаясь нюхать. Черчилль не притронулся к гвоздикам, даже отстранил одну, которая топорщилась перед его глазами рубиновой бахромою.
"Почему они все красные?" — сверлило у него в мозгу.
Подняли бокалы. Сталин произнес короткий тост за здоровье гостей.
— И за ваше здоровье, маршал Сталин! — не удержался улыбающийся Рузвельт.
Гости высоко оценили кавказские вина. Рузвельт сказал, что в Калифорнии не так давно начали производить сухие вина и что поэтому было бы хорошо там, на родной земле, испробовать некоторые кавказские сорта винограда. Сталин поддержал эту просьбу, но заметил, что не все кавказские сорта могут прижиться. Он поведал о капризном сорте "хванчкара": какие усилия ни прилагают, чтобы распространить этот виноград по всей Грузии, удачи редко где достигают, все дело в особенностях почвы, климата.
Пробовали "советское шампанское". Ничего не скажешь: приятно и охлаждает.
А тем временем Черчилль горячил себя коньяком. Перебив Рузвельта, что–то говорившего о закупке "советского шампанского", Черчилль сказал, что отныне он не расстанется с кавказским коньяком, и просил сразу же закупить для себя столько, сколько может продать советский премьер.
Разговор незаметно перешел на темы чисто гастрономические. Рузвельт заинтересовался кавказской кухней, и тут Сталин, к удивлению присутствующих, проявил себя тонким ее знатоком. Он напомнил, что во время прошлого завтрака Рузвельту особенно понравилась лососина, и добавил, улыбаясь в усы:
— Я распорядился, чтобы сюда доставили одну рыбку, и хочу вам ее теперь презентовать, господин президент.
— Это чудесно! — воскликнул Рузвельт. — Очень тронут вашим вниманием. Мне даже неловко, что, похвалив лососину, я невольно причинил вам беспокойство.
— Никакого беспокойства, — ответил Сталин. — Напротив, мне было приятно сделать это для вас.
Сталин попросил переводчика пройти в соседнюю комнату и распорядиться, чтобы внесли сюда рыбу, которую сегодня доставили самолетом.
Переводчик вернулся к столу. Рузвельт говорил в это время о том, что после войны откроются широкие возможности для развития экономических отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом.
— Конечно, — говорил президент, — война нанесла России огромные разрушения. Вам, маршал Сталин, предстоят большие восстановительные работы. И тут Соединенные Штаты с их экономическим потенциалом могут оказать вашей стране существенную помощь.
— Очень признателен вам, господин президент, — ответил Сталин. — Наш народ терпит большие лишения. Вам трудно себе представить разрушения на территории, где побывал враг. Ущерб, причиненный войной, огромен, и мы, естественно, приветствуем помощь такой богатой страны, как Соединенные Штаты, если, конечно, она будет сопровождаться приемлемыми условиями.