Избавление

— Потерпи, руссо!.. Будет твоя. Вот кончится бой, и я тебя познакомлю с ней…
Где он теперь, Альдо? Придет ли все–таки на помощь?
Улица, по которой вели сейчас пленного, уперлась в тупик. Бусыгин остановился, не зная куда идти, но последовал удар в плечо, жандарм грозно указал ему идти вправо. Эти удары и окрики словно предостерегали: кончай мечтать. Твоя мечта обрывается вон там, в камере.
Скоро полицейские подвели Бусыгина к каменной клади с железными решетками на окнах. Стукнул засов, ржаво проскрипела обитая железом дверь, и Бусыгина втолкнули в темный провал, прежде чем он успел оглядеться или что–либо подумать. Дверь за ним захлопнулась. Кто–то в углу застонал, потом разразился кашлем. Споткнувшись у двери, Бусыгин еле удержался на ногах, стоял минуту–другую, пока в темноте не освоился с бледно мерцающим из окон светом. Прилег с краю, у самых дверей, и скоро, изнемогая от навалившейся на него усталости, заснул.
Не знал он, как долго спал, а протерев глаза, увидел: по–прежнему мрак. Только сквозь узкое тюремное оконце, забранное решеткой, сеялся медленный свет.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
 
Принуждая себя помимо воли временно оставить в беде русского товарища, Лючия, однако, старалась не потерять его из виду и, укрывшись в камнях, следила за всеми моментами борьбы. Порой, когда видела, что Степан в особенной опасности и, казалось, упадет, что жизнь его оборвется, Лючия вскрикивала, словно от собственной боли, порывалась броситься на ненавистных ей карателей. Если что и удерживало ее от безрассудного шага, то лишь простой расчет: "Ну, брошусь я… Схватят и меня… Поведут… Но какая помощь будет ему, Степану?.." К тому же Лючия сознавала, что у нее есть и прямые улики против товарищей: за спиной, в рюкзаке, было полно самодельных магнитных мин, и стоило жандармам их обнаружить, как не только ей самой не поздоровится, но и начнут докапываться, кто делает эти мины… Угрозой, пытками будут заставлять выдать место изготовления мин. И тут она поклялась перед лицом товарищей лучше умереть, чем навлечь на себя позор измены.
Когда Степана схватили, Лючия лежала с минуту, зажмурившись. Ей казалось, стоит открыть глаза и увидеть его, окровавленного, смертельно израненного, как сердце ее не выдержит. Но вот она заставила себя приподнять голову и посмотреть. Нет, он вовсе не был таким жалким, избитым, каким думала она увидеть его.
Его повели по дороге в город.
"Товарищ… приятель… Степано… Степа… Жив! Мы придем к тебе выручать, поверь нам… Мне поверь…" — шептала Лючия, ничего иного сейчас не сумевшая ради него поделать.
Лючия встала, ее пошатывало от нервного перенапряжения, но она побежала вверх. Бежала, задыхаясь от навалившейся беды и сжимая в ярости кулаки. Ей чудилось, что кто–то сзади преследует ее, даже слышен топот ног, и она, не оглядываясь, припустилась бежать еще быстрее.
Пока Лючия добралась до места стоянки партизан — узкого горного плато, — стало уже темно, и в темноте еле угадала сверкавший в ущелье огонек медленного костра. На этот огонек и набрела Лючия, не зная, кто сейчас там находится, и, едва коснулась брезентового полога, заменявшего дверь, устало проговорила:
— Там… русский товарищ… Они загубят… — дыхание у нее перехватило.
— Кто? Товарищ Бусыгин? Где он? — всполошился Альдо и, когда толком узнал о случившемся, надолго смолк, точно лишился голоса. Он сидел, насупленный и мрачный, не зная, что делать. Потеря боевого товарища, тем более русского, не укладывалась в его сознании. Да он просто и не мог себе такого представить. Альдо встал, шагнул к пологу, хотел что–то предпринять, но задержался у выхода, окликнул связного, велел позвать разведчиков. Тут же послал двух парней в город с заданием точно выведать, куда поместили русского Бусыгина.
Затем Альдо похвалил Лючию за принесенные магнитные мины, даже подержал на весу рюкзак, дивясь, как она смогла донести такую тяжесть, и предложил ей идти отдыхать.
— Синьор Альдо, а чего же ты медлишь? — не слушая его, сказала она. Нужно выручать русского товарища.
 
— Не твои заботы, — отмахнулся было Альдо и добавил: — Успокойся, синьорита. Верю, знаю, и тебе тяжело. Но пойми!.. — Он не кончил говорить, продолжая обдумывать, на что еще можно решиться.
Лючия ушла. А поутру, будто и не спала, чуть свет приплелась в штабное убежище. И уже с порога — опять за свое:
— Синьор Альдо, товарищ Альдо, скоро ли поедем на вылазку. Я боюсь, ему угрожает… Они могут… Могут… — нервно шевелила она губами, не смея произнести самого страшного, о чем думала.
— Мы не придумали, как выручить, не знаем еще, где он, — отвечал рассерженно Альдо. — И вообще… Ты нам мешаешь, Лючия. Прошу — выйди.
От штабного убежища Лючия брела понуро, постукивая о камни постолами* на деревянной подошве. Брела просто так, никуда. Подходила к дикой груше, срывала плотные, желтеющие листья, нервно мяла их в пальцах. Не прошло и получаса, как вновь приоткрыла полог палатки.
_______________
* П о с т о л ы — обувь из сыромятной кожи.
— Синьор Альдо, ты это нарочно оттягиваешь, я тебя спрашиваю? — уже требовательно говорила Лючия. — Ты думаешь, они нас будут ждать? Да? Ждать не будут. Для нас каждая минута дорога…
— Синьорита Лючия, я тебя понимаю…
— В чем же дело, Альдо? — всплескивала она горящими глазами. — Если вдруг… в случае опоздаем… И увидим… Увидим, как они разделаются с нашим товарищем… — В голосе ее слышалось рыдание. — Что тогда? Ты готов принять на себя грех… за смерть русского товарища?
— Нет, боже упаси. И чего ты взялась беду нагнетать!
— О, пресвятая Мария, избавь! — воскликнула Лючия. — Но он же в беде… Ему угрожают допросы, пытки… Я не могу этого выдержать. Лучше бы сама очутилась на его месте. Лучше бы я!.. — Она глядела упористо, не сводя глаз, на командира отряда, и в зрачках ее угадывались искорки не то решимости, не то гнева. — Вот что, синьор Альдо, если я через час не получу ответа, то покину отряд… И одна буду выручать его, чего бы мне это ни стоило!
Она ушла от командира рассерженной и опять нетерпеливо слонялась по плато, затянутому облаками. Облака плавали и стлались так низко, что казалось: шагни в сторону ущелья — и наступишь на них, потонешь в их студенисто–белой кисее.
Накрапывал дождь. Сперва мелкий, потом капли увеличились и просвечивали в лучах солнца, как гроздья винограда. Под конец зарядил ливень Лючия вбежала в убежище вся мокрая.
— Охота тебе мокнуть, — упрекнул Альдо. — Ведь все равно…
— Что все равно? — набросилась она, суча кулаками у лица командира. Значит… Стало быть, из–за плохой погоды… дождя… Совсем вылазка отменяется? Да, так по–твоему? Синьор Альдо, говори, иначе я…
— Успокойся, — Альдо взял ее за руку и усадил силой. — Дождь надолго? — спросил он.
— Я не барометр! — отрезала Лючия.
— Не в том дело, — перебил Альдо. — Совсем намокнешь, и простудиться немудрено. Слушай, что мы надумали… — И он подвел ее к столу, на котором лежал лист оберточной бумаги, весь испещренный, знаками и наскоро, по–детски изображенными домиками и деревцами.
— Ты не помнишь, от полицейского участка на улице Святой Марии тюрьма далеко? — спросил он озабоченно. Выражение лица у Лючии стало тоже сосредоточенным.
— На улице Святой Марии тюрьмы нет, — сказала она. — Тюрьма в тупике Святого Павла. Вот тут… — Она взяла карандаш и быстро набросала отрезок этой части города. — Я была в этой тюрьме, помнишь, когда заподозрили, что я разбросала листовки в кинотеатре… И тогда меня увезли туда, двое суток допрашивали — не добились, выпустили…
— Ну, вот и нападем, — сказал Альдо и в деталях растолковал план вылазки. Чем больше слушала его Лючия, тем жарче горели у нее глаза.
— Альдо, — наконец не выдержала она. — Я всегда думала, верила, что ты достойный потомок Гарибальди. И не думай, что ты родился позже… Время еще есть, чтобы прославить себя полководцем! — И Лючия в знак благодарности поднялась на носки и чмокнула его в щеку.