Избавление

— Так надо. Не мне лично, а в интересах дела требую, — подумал он вслух, и генерал Катуков невольно поежился, спросив:
— У вас какое–то замечание, товарищ маршал?
— Нет. И откуда вы взяли? — отозвался Жуков и опять задумался.
Они проехали уже километров десять, и маршал видел мелькавшие перед глазами траншеи, окопы, блиндажи, противотанковые рвы. Полоса второго эшелона еще не кончилась, а за ней пойдут укрепления полосы первого эшелона, и маршал Жуков удовлетворенно подумал, что в тяжелейших земляных работах, в насыщении обороны инженерными укреплениями и огневыми средствами, в лабиринтах траншей и окопов — труд и труд военных и местных жителей. Он, маршал, был причастен к тому, что здесь с весны создана на всю глубину многополосная оборона. Никто другой, а именно он, маршал Жуков, после тщательного анализа данных о противнике, соотношении войск своих и неприятельских, после разгаданных замыслов немецкого командования пришел к мысли, что на огромном Орловско—Курском выступе немцы с начала лета предпримут мощное наступление, чтобы взять реванш за прежние поражения, и именно здесь маршал предложил встретить наступающие ударные силы противника из оборонительных позиций. Еще в первых числах апреля Жуков письменно сообщил свои предложения в Ставку.
Пространная записка кончалась категорически:
"Переход наших войск в наступление в ближайшие дни с целью упреждения противника считаю нецелесообразным. Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем его танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьем основную группировку противника".
В Ставке не раз обсуждали эти предложения Жукова. Были и противники занимать оборону. К примеру, генерал Ватутин отстаивал мнение, что следует сорвать наступление противника и нанести ему первыми упреждающий удар. Ватутин был вдумчивый и решительный полководец. Юго—Западный фронт под его руководством 19 ноября 1942 года нанес сокрушающий удар по противнику на Дону, прорвал его оборону, захлопнув в котле отборные войска 6–й армии. Ватутина уважал Сталин, прислушивался к мнению растущего талантливого командующего.
В звании и по служебному положению Жуков был на голову выше Ватутина. По праву заместителя Верховного главнокомандующего маршал упорно стоял 4а своем.
Верх в споре одержал Жуков, и это налагало на него особую личную ответственность. Ведь Ставка не только приняла, его предложение, но и возложила на него и начальника Генерального штаба Василевского руководство подготовкой обороны и координацию действий фронтов…
— Мы приехали, — вполголоса сказал Катуков, поглядев на рощу, спускающуюся в пойменный луг.
В низких берегах извивалась виднеющаяся с пригорка река. Земля по берегам чернела, и сама вода тоже была дегтярно–черная.
— Приехали, товарищ маршал, — повторил Катуков, кивая на одетые маскировочными сетями танки.
— Ну, показывай свою боеготовность, — попросил маршал.
— Разрешите объявить экипажам боевую тревогу?
— Больно горяч. Не следует, — возразил маршал. — Просто собери ребят, потолкуем.
Танкисты в черных комбинезонах, пропахшие горючим, скоро кучно обступили приезжих, некоторые облокотились на борта танка, сняли было шлемы, так как стояла жара. Они знали своего командующего Катукова, человека покладистого и добродушного, а вот кто был с ним — плотный, кряжистый, одетый в синий комбинезон, без знаков отличия — им было неведомо. И вольность, допущенная одним стоявшим чуть в стороне танкистом, который позволил себе громко выругаться, заставила генерала Катукова возмутиться:
— Поосторожней, а то уши натреплю! Среди вас маршал Жуков.
Танкисты разом подобрались, застегнули комбинезоны, нахлобучили шлемы.
— Ничего, чувствуйте себя свободно. Жуков тоже солдат, — улыбчиво сверкая карими глазами, заметил маршал и спросил: — Готовы вступить в дело?
— Само собой, товарищ маршал, — бойко ответил молоденький, видимо только из училища, лейтенант.
— Как это понять?
— Будем жечь, как нас учили.
 
Жукову понравился ответ, но он озабоченно заметил:
— Немец, по нашим данным, "пантеры" наготовил, "тигры" выпустит на поле боя… Все это — новейшие его танки. Вам об этом известно?
— Известно. Пусть не устрашают названиями, металл все равно горит, по–прежнему самоуверенно отвечал лейтенант.
— С какого расстояния бьет наша "тридцатьчетверка"?
— Прямым выстрелом попадает с расстояния в тысячу метров.
— На километр, значит?
— Да.
— Но "тигры" и "пантеры" сжигают танк с двух тысяч метров. Есть разница? — в упор глядя на лейтенанта, спросил маршал.
— Есть, — ответил лейтенант.
— Как же выйдете из положения?
Лейтенант смутился, не ответив.
— А чтобы подбить в борт эту "пантеру" или "тигра", о которых мы еще мало знаем, нашему Т-34 придется бить с расстояния трехсот метров. Такова толщина брони самых уязвимых мест у этих танков… Как же поступить, чтобы жечь их? — допытывался маршал, еще больше озадачивая вконец сникшего лейтенанта.
За него взялся ответить средних лет танкист со скошенным подбородком — от шрама на лице. Он сделал шаг вперед и проговорил:
— Позвольте внести коррективы для ясности? — И, получив утвердительный ответ маршала, сказал: — Мы будем скрестись бортами о борта.
— То есть как это скрестись? — не понял маршал.
— А так… Ежели пойдут, саданем из засад. А ежели и такая тактика не поможет пересилить, то тогда подожмемся вплотную… впритык… чтобы бока да брюхо ихним "пантерам" и "тиграм" вспарывать… Немец хоть и в броне, а побоится принять сближение.
— Вы имеете в виду ближний бой? — не переставал расспрашивать маршал. — Пойдете на таран?
— Можно и на таран, нам не привыкать.
— Хотите учинить рубку, настоящее танковое побоище, так я вас понял? — спросил маршал.
— Как ни назовите, а схлестнуться придется люто, — отвечал танкист с обезображенным подбородком. — Помню, на Березине была мялка… Такая мялка, что свет белый померк в дыму, глохли от скрежета и грохота… Танки в танки ударялись. Смешались и наши и немецкие… И вот памятная на всю жизнь метка.
Жуков до того расчувствовался, что подошел и обнял танкиста:
— Спасибо тебе, всем вам отеческое спасибо, родные. Действуйте, как велит совесть и опыт.
Они уехали.
Допоздна в тот день Жуков объезжал позиции обороны.
Где–то в стороне погромыхивала артиллерия. Ночь зрела грозами.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
В ставке немецкого верховного командования жили упованиями на победы, еще не веря, однако, в необратимость судьбы. Настроения менялись с чувствительностью барометра.
Вчера еще мертвецки холодная тишина подземелий — будто внесли туда покойника да так и не осмелились вынести его — и удручающее настроение, осевшее там прочно и надолго, сменились шумной помпезностью и напыщенностью.
С утра 5 июля, когда были приведены в движение группировки войск на Курском выступе и поступили уже вести о первых успехах, все воспрянули духом. Заглядывая к телеграфисткам, которые наклеивали мокрые узкие полоски лент на бланки телеграфных сообщений, офицеры узнавали новости первыми и на радостях бесцеремонно хлопали по бедрам белокурых девиц в форме.
Коридоры подземелий гудели, как никогда, от преувеличенно громкого стука каблуков, то и дело слышались гортанно–звучные голоса приветствий: "Хайль!.."
Младшие чины, те, что позволяли себе вольности в силу привилегированной службы в ставке, шли в близко расположенное казино или прямо в рабочих комнатах раскупоривали припасенные граненые бутылки шнапса, пили "по сему поводу", лезли лобызаться и выкрикивали:
— За мир–ро–вое господство!
А те, что рангом и чином повыше, мнившие себя стратегами, не отводили глаз от карт, расстеленных на рабочих столах, подходили к настенным крупномасштабным картам, гадали, каким образом немецкие войска будут окружать Москву, и как скоро русская столица падет, и куда денутся жалкие остатки бегущих большевистских орд. И, гадая, боялись принять решение без фюрера, куда направить дальше доблестные немецкие войска — оставить ли зимовать в Москве, в Центральной России, или сразу приказать им двигаться вглубь, перевалить через Уральский хребет, в Азию…