Избавление

— Знаем! От этой безродной братии ничего, кроме смуты, и не ждите, отмахнулся Шмидт и начал опять подзуживать, что боже упаси попадаться на удочку большевистской пропаганде, а вступать в какой–то национальный комитет "Свободная Германия" и думать нечего, — все, кто пойдет туда, будут преданы анафеме и прокляты…
Через недолгое время, уже в потемках попросил разрешения зайти Адам и с места в карьер трагическим голосом спросил:
— Слышали, что о нас фюрер вещает?
— Что именно? — поднося зажженную свечу к лицу, спросил Паулюс.
— Сам слышал, германское радио передает, что верные рейху генералы и офицеры 6–й армии — все до единого — погибли. И, что удивительно, вместе с ними погиб и командующий Паулюс.
— Что бы это значило? — удивился фельдмаршал.
— Опять приглашение к самоубийству, — съязвил Адам.
Лицо Паулюса передернулось в нервном тике.
— О, бог мой!.. Что они от меня хотят? — схлестнув на груди руки и горбясь, фельдмаршал заходил по комнате так, что от движения воздуха мигало пламя свечи, поставленной в плошку. Почудилось, будто его хоронят при свече.
А Шмидт, подзуживая, ловко ввернул:
— Прошлый раз мои слова были пророческими.
— Какие слова?
— Командующий должен подать пример… покончить с собой!
— Шмидт! — громко окликнул Паулюс. Он подскочил к генералу, схватил его за мундир и едва не вышвырнул из комнаты. — Если еще раз напомните мне об этом, то я прикажу пока верящим мне немецким офицерам повесить вас вон на той осинке, возле которой вы копаетесь… Уходите отсюда вон!
Шмидт изменился в лице до синевы и, пятясь, вышел.
Фельдмаршал не переставал ходить по комнате, прижав ладонями щеки, как при зубной боли.
— Что же делать, Адам? — стонал он.
— Во всем трезво разобраться. И видимо, господин фельдмаршал, без политики не прожить! — сорвалось с уст Адама. — Вильгельм Пик правильно говорит, что без политики нельзя жить. Это, если хотите, компас, которым вы пользовались в походах, и будет вашей бедою, если вы не смените этот компас на тот, который предлагает Пик. — И он вышел.
Наконец оставшись один, Паулюс мог взвесить все "за" и "против". Тяжелый был день — голова воспалена, мысли путаются… "Чем кончается политика немецких вожаков? Миллионами убитых своих и чужих людей на полях войны, сами обесславили себя и народ втянули в кровавую авантюру. Да, политика ровным счетом ничего не значит. Это простая погоня за властью, жажда ее обрести. Любой ценой. Но власть — всякая власть — зло, потому как порабощает волю человека и навязывает свою волю… Зло же бессмысленно, а значит, и политика тоже… Но какая политика? Политика войны, агрессии, которую навязал Гитлер немцам. И это привело к национальной катастрофе. Есть и другая политика — политика жизни, мира без войн… Она, видно, и откроет путь к избавлению немецкого народа от фашизма и возрождению демократических свобод нации", — думал Паулюс.
  
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
 
Из низкорослого, обтрепанного войною подлеска в окрестностях Винницы, где были устроены подземные убежища ставки, Гитлер уезжал в тревожное для него время. Каждый его шаг, тем паче выезд из ставки, держался в глубокой тайне. Ближайшие подручные знали о переезде, но даже они пока не ведали, когда и на чем Гитлер выедет: то ли на специальном поезде, то ли полетит самолетом.
Нехотя, скрепя сердце Гитлер принял решение перенести ставку в Восточную Пруссию: он сознавал, что своим переездом ставка положит начало оставлению России. В самом факте перемещения ставки обратно на территорию Германии виделось ему и недоброе предзнаменование. Но медлить было нельзя: фюреру не раз докладывала агентурная разведка, что противник собирается сбросить прямо на ставку крупный десант. Однако Гитлер знал, что говорить об этой угрозе сейчас нельзя — пойдет молва и в ставке, и среди генералов полевых войск, что он, Гитлер, от других требует умирать, но не сдавать позиций, а сам испугался возможной и еще нереальной опасности. И чтобы скрыть истинную причину перенесения ставки, личный врач фюрера профессор Морель пустил легенду о том, что в России для Гитлера не подходит климат, у него появились сильные головные боли…
 
Уже в самый канун отъезда, ночью, Гитлер решил поехать на своем бронированном автомобиле под усиленной охраной эсэсовцев. Сборы велись втайне. Рядом с ним, за руль сел Эрих Кемпке — маленького роста, неутомимый в поездках, виртуоз своего дела. Гитлер лично выбрал его себе в водители еще в 1933 году, и не ошибся. Между ними отношения были приятные. Гитлер откровенно уважал Кемпке, заботясь в поездках о его питании и отдыхе, а тот, в свою очередь, преданно служил ему. И случалось, Гитлер заговаривал с водителем, расспрашивая его не только о доме, семье, а о вещах, в которых Кемпке мало что смыслил, но все равно фюрер, скорее забавы ради, спрашивал. Сейчас машина рассекала сырой и тяжелый воздух, подсвечивая мерцающим синим светом ночную дорогу.
Гитлер сидел, опустив в полудреме голову, отягощенный нелегкими думами. С тяжелым сердцем покидал он Россию, и, если бы не разгром в Сталинграде, а позже, как следствие, прорыв русских подвижных войск на южном крыле огромного фронта, — чего доброго, доберутся и до Винницы! он, фюрер, никогда бы так поспешно, в суматохе не уезжал.
Шоссе пошло по крутым холмам. Машина то, будто проваливалась, скользя под гору, то резко взмывала вверх, на косогоры, и у Гитлера то и дело щемило сердце, и он невольно таращил глаза. Сбоку дороги, особенно при виде с пригорка, тянулись сбивчивой чередой селения, разрушенные и сгоревшие. Они казались длинно вытянутой и провисшей над землей цепью. И Гитлеру почудилось, что эти цепи хотят преградить ему дорогу, поймать и скрутить его по рукам и ногам.
— Что там виднеется? — морщась, спросил Гитлер.
— Где? А-а, на пригорке, — проговорил Кемпке. — Это, похоже, деревья. Дотла сгорели, черные, а издалека кажутся людьми, — с глухим намеком добавил водитель.
Гитлер прикрыл ладонью глаза. Ему бы легче было ничего этого не видеть. В душе он считал себя в некотором роде сентиментальным, не резал ни птиц, ни скот и не ел мясо. Тирану хотелось прослыть в кругу близких соратников — конечно же для истории! — святым Адольфом.
После изматывающе долгих часов ночной и предутренней езды кавалькада машин достигла Бреста. Уже светало. Отсюда начинался восточный поход. Тоже на рассвете. Теперь Гитлер покидал Россию. Дурное предзнаменование. Настроение у него совеем пало, он отказался отдыхать в уготованном ему помещении, лишь вышел промяться из автомобиля, и скоро велел двигаться дальше. Но и смотреть из окна на лежащие в развалинах дома, на порушенные поселки, на битый красный кирпич и красную пыль, взметываемую колесами, было удручающе невыносимо.
* * *
К переезду ставки в "Вольфшанце" все было приготовлено: территория чисто убрана, посыпана белым морским песком, обновлены и покрашены особняки, бункеры, наземные постройки. И когда Гитлер спустился в главный бункер и вошел в свой кабинет, он приятно удивился: со стены на него смотрел грозный и непреклонный Фридрих Великий; с другого портрета смотрело продолговатое, с челкой, упавшей на лоб, лицо…
Постоял с минуту, отошел.
Неспокойно в те дни жила немецкая ставка. С театров войны поступали донесения одно мрачнее другого. Гитлер по обыкновению нервно воспринимал каждое сообщение о неудачах, вызывал своих советников, командующих фронтами, требовал объяснений, читал им длинные монологи, кончавшиеся нередко приступами гнева.
Приехав позже Гитлера в ставку, офицер по особым поручениям Эрих фон Крамер горел желанием доложить о всем виденном и пережитом на южном крыле фронта. И когда Крамер вошел в приемную и вкратце сообщил старшему адъютанту генералу Шмундту о цели своего визита, тот оживился, зная, что фюрера больше всего волнует сейчас именно южное крыло Восточного фронта, и обещал устроить незамедлительный прием.