Избавление

Другие надвигались, ведя стрельбу из крупнокалиберных пулеметов. Привстав на колени, Костров швырнул гранату, но что–то обожгло левую руку у плеча, и, стиснув зубы, он упал. Подминая кочкарник, танк навис всею громадой. Не успел прижаться к земле Костров, как танк прогремел в самой близости, едва не раздавил его, ударив углом борта.
Он лежал, не смея шевельнуться скорее из–за боязни, что раздавлены онемевшие, совсем не повинующиеся ноги. Рука ныла, с плеча стекала по рукаву гимнастерки кровь, ее солоноватый вкус почему–то ощущался на губах. "Откуда же и во рту кровь?" — содрогнулся Костров. Сплюнул, показалась кровь на траве, хотел еще раз выплюнуть, слюны не было, и рот был сух и наждачно шершав. Потянулся правой рукой к губам, крови на пальцах не оказалось. Кровь сочилась по рукаву гимнастерки из плеча. Пожалел, что перевязочного пакета не было при себе, лихорадочно начал рвать с подола нижнюю рубашку, вырвал клок, а перевязать одной рукой не мог. Стал придерживать рану скомканной тряпицей, лишь бы не потерять много крови.
Он хотел встать, тело не повиновалось, не двигались ноги, будто налили в них свинец. Мелькнуло вырванное из детства сравнение: "Как бабки, которые заливал свинцом". Алексей поглядел на солнце, чтобы определить время, — оно клонилось к западу, значит, уже вечерело. Что будет с ним, когда совсем стемнеет? Бой куда–то перенесся, похоже, успешно удалился вперед, так как стрельбы из легкого пехотного оружия уже не слышно, бьют только гаубицы, над головой пролетают с тяжелым шелестом снаряды.
Костров стонет, пытается кричать, звать на помощь, а голоса не получается. Кто поможет, и найдут ли его, чтобы подобрать?
Ночь для одиноко лежащего раненого человека жестока. Ночь в безвестности может кончиться для него медленной смертью от той же потери крови. И он силится ползти туда, к своим, на поле боя, смутно соображая, что по ночам санитары, по обыкновению, подбирают раненых. Неожиданно для самого себя почувствовал ноги, пошевелив пальцами, и обрадовался: значит, в ноги не ранен и они вовсе не раздавлены, можно двигаться. А встать не в силах, надо ползти. Увидел впереди себя кустик, протянул правую руку к веточке, ухватился, подтянул свое кажущееся слишком грузным тело. Цепко сжимая в руке пучки тонкого краснотала, сдвигался. Прополз метр, другой… Устал, тяжело дышалось. Передохнул. И вновь полз и полз. Кончились и красноталовые кусты. Но хотя и выбрался из низины, ползти стало не легче. Мешал песок, не за что было ухватиться, чтобы подтянуть тело. Наглотался песку — не продыхнуть.
Усталость, неимоверная усталость расслабила его совсем. Он прилег, и сразу навалилась, сдавливая, дрема…
Под утро услышал близкое тарахтение моторов, разжал веки, увидел проходящие по наезженной колее один танк, другой. Узнал по башням, что танки свои, приподнял руку, пытался кричать — голоса не было. И танки проследовали дальше. И опять стало тихо. Эта тишина поначалу испугала, но и успокоила: раз ушли танки вперед, значит, он на отвоеванной земле, и ему теперь не страшно.
А все же… Все же не понять, где он и что с ним будет? Опять стало темно. Это ему показалось — галлюцинация. Просто от света танковых фар померещилось, что уже утро. И может, танки не свои — чужие. Тишина глохнет, и темень как в мертвецкой. Через какое–то время Костров услышал шорох, до того явственный и близкий, что невольно обдало тело жаром. От озноба вздрогнул, мелкая нервная дрожь не прекращалась. Произвольно, сам того не замечая, потянулся за перочинным ножом. Другого оружия не было при нем. Можно и ножом прикончить себя. Да это же ветер колыхнул сухую траву! От того и шорох. Нет, вовсе не от ветра. Предельно напрягся, будто врастая в землю, ждал. Кто–то идет. Шаги слышны. Все ближе. Нож в руке… Попробуйте подойдите… Не дамся в руки. Не ждите. Костров не годится для плена. Не возьмете… Погоди, да это же говор русский. Кто может быть? Кто?
Между тем голос слышался крепкий, совсем здоровый.
— Парадоксы случаются на войне, — говорил один. — Мы штрафников на самое опасное, гибельное место посылали… И атака их была вспомогательная, ложная. Проще говоря, на погибель их слали, а они, вишь… Сумели помочь прорвать оборону… И вон куда махнули! — доносилось до Кострова.
 
Этот голос проплыл мимо и начал удаляться, будто тонул в вязкости предрассветного воздуха.
Кострову ничего не оставалось, как крикнуть. Напрягая дыхание, он подал невнятный зов о помощи. То были не слова и не крик, а стон. Хриплый, будто исторгнутый из земли.
— Слушай, кто–то лежит. Притворился, — и произнесший эти слова, засветив жужжащим фонариком, грозно добавил: — Кто тут?
— Я… Это я… По–омо–гии-те… — слабо, на потере голоса, промолвил Костров и приподнялся на локте, точно просовывая в темноту голову.
Человек склонился над ним — огромный и неуклюжий, будто запахивая и совсем прикрывая шинелью. Не дотронулся рукою, только сказал своему напарнику, что лежит какой–то раненый и надо, мол, позвать санитара, чтобы подобрал и свез в медсанбат.
— Товарищ генерал… — позвал другой, ушедший вперед, и Кострову послышалось, что это голос Завьялова. — Генерал Ломов, где вы? Вон немецкий танк, почти исправный… Да чего вы там? Раненых на поле много, подберут без нас…
Ломов переступил через лежащего и зашагал.
У Кострова будто оборвалось сердце. Он рухнул наземь, зарылся лицом в песок. Лежал, терзаемый обидой, гневом и своей беспомощностью. Лежал терпеливо, уже не прося о помощи, и никого не звал. Холодел, стыл, мерз телом и духом, скорее, от нервного потрясения и одиночества на поле минувшего боя.
"Генерал Ломов… Товарищ!.." — слышалось ему всю длинную ночь.
  
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
 
Телеграмму приняли из Москвы по аппарату Бодо. Но оказывается, и телеграммы могут опаздывать.
В ней сообщалось:
"Наблюдаются факты грубого извращения приказа No 227. Вместо насаждения подлинной воинской дисциплины и усиления борьбы с действительными паникерами и трусами под эту категорию попадают иногда честные и стойкие бойцы и командиры. Так, расследованием установлено, что заместитель командующего фронтом генерал Ломов П. С. лично отдал приказание капитану Кострову А. Д. и вверенным ему бойцам расстрелять немецкую транспортную колонну, в которой находились раненые и обмороженные. Несмотря на выполненный приказ и очевидные проявления гуманности, капитан Костров властью генерала Ломова был разжалован в рядовые и отправлен в штрафную роту.
Подобные проявления бесчинства допускались Ломовым и ранее неоднократно.
Распоряжением заместителя Верховного главнокомандующего генерал Ломов П. С., как неспособный выполнять обязанности заместителя командующего войсками фронта и за факты произвола и бесчинства, допущенные по отношению к военнослужащим батальона и его командиру т. Кострову, от должности отстранен.
Восстановить т. Кострова А. Д. в прежнем звании "капитан" и во всех других правах командира, а за подлинно гуманные поступки, поднимающие авторитет советского офицера, наградить орденом Красной Звезды…"
Прочитав телеграмму, Шмелев невольно потянулся за носовым платком и начал вытирать глаза. Последнее время Николай Григорьевич все чаще замечал за собой эту слабость: стоило ему поволноваться, как на глазам появлялись слезы, "Нервишки сдают", — подумал он с сожалением.
Он позвонил в свою прежнюю дивизию, связался с Гребенниковым и заговорил волнуясь:
— Иван Мартынович, дело есть. Срочно кати ко мне.
— Но я же шефами занят… Свалилась эта Верочка на мою голову, не знаю, как и успокоить, — пожаловался Гребенников.
— Как раз ее и касается. Получена телеграмма из Москвы, наша докладная сыграла роль… Да–да, выиграли, можно сказать, битву. Приезжай — узнаешь, — и повесил трубку.
Штаб дивизии находился поблизости, и Гребенников примчался на "виллисе" очень скоро.
Зайдя в блиндаж командарма, Иван Мартынович кивком поздоровался со Шмелевым, перехватил из его руки протянутую телеграмму, бегло пробежал глазами, снова углубился в чтение, затем, хмурясь, проговорил: