Черный сорокопут
Пересекаем комнату. Я склоняюсь над рубильником генератора. И тут замечаю сложенный листок в нагрудном кармане. Записка, которую мне отдал Флекк! Разворачиваю, разглядываю листок. Всего несколько слов:
"Прости меня, пожалуйста, Джонни. Я отменяю свое решение не выходить за тебя замуж. Иначе ты всю жизнь будешь попадать в затруднительные ситуации. P.S. А кроме того, я люблю тебя - самую чуточку".
И в самом низу: "P.P.S. Ты и я, и огни Лондона".
Я сложил записку, отложил в сторону. Отрегулировал у себя над головой перископ. Четко рассмотрел силуэт "Грассхоппера" на горизонте, пышный дымовой плюмаж, по которому можно судить: судно идет на запад. Я убрал сеточку, прикрывающую кнопку ликвидации, повернул белую ручку на 180" и нажал кнопку. Загорелся зеленый огонек. Часовой механизм на "Черном сорокопуте" отсчитывал последние секунды.
Двенадцать секунд. Двенадцать секунд между нажатием кнопки и включением системы. Двенадцать секунд. Я покосился на свои часы. Секундная стрелка неуклонно вершила свой круг. Две секунды. Я уткнулся в глазок перископа. Впереди расплывчатое пятно. И тогда я изо всех сил нажал на кнопку ликвидации.
Ракета прекратила свое существование. Даже на таком расстоянии взрыв выглядел устрашающе. Сперва - вулкан кипящей воды, мигом поглотивший судно, потом - огненный столб в тысячу футов под самые небеса. Потом ничего. Конец "Черному сорокопуту". И конец всему.
Я отвернулся. Флекк положил мне руку на плечо. Едва держась на ногах, я проковылял вперед, в искрящуюся синеву нового дня. Тяжелый грохот взрыва пророкотал в море и разбудил эхо в молчаливых предгорьях.
Эпилог
Маленький пропыленный человечек в маленькой пропыленной комнатенке. Так я .обычно воспринимал его. Маленький пропыленный человечек в маленькой пропыленной комнатенке.
Он буквально подпрыгнул, когда я отворил дверь. Завершив вираж вокруг стола, он приблизился ко мне вплотную, долго тряс мою здоровую руку, подвел к креслу напротив стола. Королевские почести в честь героя-победителя. Готов побиться об заклад, такого с ним прежде не случалось. Когда сюда впервые вошла Мэри Гопман, он не потрудился даже оторвать свое седалище от стула.
- Присаживайтесь, присаживайтесь, мой мальчик. - Серое морщинистое лицо одухотворено заботой. Настороженные синие глаза отражают тревогу, которую сей муж никогда не выказывал в открытую. - Боже мой, Бентолл, ты выглядишь ужасно.
У него за спиной зеркальце, загаженное мухами, покрытое пылью, как и всякий другой предмет в этой комнате. Сколь я могу судить, он не преувеличивает. Левая рука - на черной перевязи, в правой - тяжелая трость, налитые кровью глаза, бледные запавшие щеки, багровый шрам от виска к подбородку. Любители мистики могут принять меня на службу в качестве привидения.
- Не так я плох, как кажется, сэр. Просто очень устал. - Одному Господу Богу ведомо, как я устал. За двое суток полета, от Сувы до дома, я и двух часов не поспал.
- Успел ты перекусить, Бентолл? - Я готов держать пари, что подобной демонстративной сердечности эта комната не видывала за все царствование полковника Рейна.
- Нет, сэр. Позвонил из аэропорта - и сразу сюда. Я не голоден.
- Ясно.
Он подходит к окну, несколько мгновений стоит в неподвижности: ссутулившиеся плечи, пальцы сплелись за спиной, созерцает размытые блики огней на мокром асфальте. Вздыхает, задергивает занавесками грязные окна, садится за стол, сцепив руки. И начинает без предисловия:
- Значит, Мэри Гопман погибла?
- Да, - говорю, - погибла.
- Обычная история: погибают лучшие. Нет бы погибнуть никому не нужному старику вроде меня?! Но жизнь распоряжается по-своему! Наперекор здравому смыслу, верно? Даже о своей дочери я бы... - Он умолкает, разглядывает свои руки. - Мы никогда не увидим вновь Мэри Гопман.
- Нет, сэр, никогда не увидим вновь Мэри Гопман.
- Как она умерла, Бентолл?
- От моей руки, сэр. Так получилось.
- От твоей руки. - Он констатирует этот факт таким тоном, словно нет ничего более естественного. - Я получил радиограмму с "Неккара". Адмиралтейство проинформировало меня в общих чертах о событиях на Вардю. Мне известно, что ты провернул блистательную операцию. И вместе с тем мне ничего не известно. Пожалуйста, расскажи, что и как произошло там.
Я докладываю ему, что и как произошло. Продолжительную эту историю он выслушивает внимательно, не прерывая ни восклицаниями, ни вопросами. Когда я подхожу к концу, он трет ладонями глаза, затем - лоб и, наконец, реденькую прическу.
- Фантастика! - шепчет он. - Слыхивал я в этой конторе всякие диковинные истории, но такую.., - Он умолкает, обзаводится в очередной раз трубкой и перочинным ножиком, возобновляет процедуру ковыряния. Великолепный результат, блестящий результат! Но цена-то какая! Никакими речами, никакими наградами не отблагодарить тебя за содеянное, мой мальчик. И никакими медалями - хотя я уже устроил тебе одну из лучших, особых, ты получишь ее в поощрение в самое ближайшее время. - Легкий тик подергивает краешек поджатого рта: стало быть, меня удостаивают улыбки. - Она тебя потрясет.
Я молчу, и он продолжает:
- У меня к тебе, естественно, есть вопрос, тысяча вопросов. Да и ты, без сомнения, захочешь разузнать, зачем я прибегнул к такому маленькому розыгрышу, на Который меня вынудили обстоятельства. Но отложим объяснения на утро. - Он смотрит на часы. - О Боже, Уже пол-одиннадцатого. Долго же я тебе морочу голову! Ты едва живой от усталости!
- Ничего, все в порядке.
- В порядке? Увы! - Он откладывает трубку и окидывает меня своим ледяным взором снизу вверх. - Отлично представляю себе, "Бентолл, твои страдания - не только физические, но прежде всего нравственные. После всего пережитого ты продолжишь службу в разведке?
- С бульшим рвением, чем прежде. - Я пробую изобразить улыбку, но слишком болезненной оказывается эта дипломатия. - Помните, вы сулили мне свое кресло, когда операция начиналась. Что ж, я намерен со временем его занять.
- А я приложу все усилия, чтоб так оно и было, - негромко сообщает он.
- Я тоже, сэр. - Чуть расслабляю правую руку. - Но наша солидарность простирается еще дальше.