Иерусалим правит

— Копты, а не арабы — истинные сыновья этой земли. — Он указал на полустертую надпись, сделанную в давнюю эпоху. — Какой же парадокс… Сам Пророк не считал христианство враждебным исламу. По сути, мусульмане — настоящие чужаки, а копты — настоящие аборигены. И сегодня сограждане-мусульмане не любят коптов-христиан, несмотря на прекрасные слова красноречивых молодых людей о братстве всех египтян, объединившихся против Злого Чужестранца! — Он почти издевательски подмигнул мне, когда мы миновали третий угол пирамиды. — Вас интересуют парадоксы, мистер Питерс?
Я сказал, что, будучи инженером, очень интересуюсь решением парадоксальных задач.
— Тогда вы — человек своего времени! — Он засмеялся — как будто подняли тяжелый засов, не использовавшийся много лет. — Боюсь, я принял иррациональное. Теперь оно почти норма. Но вы еще достаточно молоды, чтобы думать, будто можете переделать мир к лучшему. — Он внезапно оживился. — Бог Христа — ipso facto [416] бог случая.
Он обнял меня за плечи, похлопал по шее, как старший брат, будто обещая поддержку и одобрение. Возможно, он, младший из Квелчей, всегда мечтал установить отношения, в которых был бы лидером. Я думаю, со мной он их и искал. Этот человек отчаянно нуждался в протеже, а я все еще мечтал о наставнике. Возможно, я слишком уж много позволял Квелчу — и об этом мне позднее пришлось пожалеть.
Мы миновали четвертый угол и оказались позади наших коллег. Окруженные толпой местных мелких торгашей, они собрались вокруг большого туристического автомобиля. Все потягивали лимонад, который разливал безупречно одетый слуга в феске. На заднем сиденье огромного «мерседеса» расположился маленький смуглый человек в белом атласном костюме и блестящей панаме, которую он снял, когда ветхий паланкин Эсме опустился и взметнулись клубы пыли.
— Познакомьтесь с боссом, — сказала миссис К., представляя нас сэру Рэнальфу Ститону, в руках которого теперь находилась наша судьба.
Мы приветствовали его с энтузиазмом пассажиров, потерпевших кораблекрушение и узнавших о спасении. Он, пожимая руку Эсме, откликнулся с энтузиазмом, вдвое превосходившим наш.
— Какое восхитительное зрелище! Наверное, это наша вторая прекрасная звезда! Садитесь в автомобиль, леди. Мне нужно все о вас узнать.
Я удалился от миссис Корнелиус и моей Эсме, пока они жеманничали вокруг сэра Рэнальфа. Он был в руках профессионалок. Я мог положиться на них; они ловко делали свое дело, и всем остальным оставалось только ожидать позитивных результатов. Вольф Симэн расстегнул рубашку, стал пунцовым и притворился, будто поправляет какую-то деталь в своей кинокамере. Когда я заметил, что девочки теперь — наш самый крупный актив, он пробормотал что-то язвительное о собственном таланте, который всегда был лучшим нашим достоянием. Он как раз собирался развить эту тему, когда загудел клаксон и мы, улыбаясь и стоически оставаясь любезными, обернулись к сэру Рэнальфу, который заканчивал раздавать аккуратно упакованные обеды и ужасные бутылки «Басса» [417].
Как я сожалею, что не смогу вас пригласить на второй завтрак в «Мена-палас», — сказал маленький человек, склонившись, чтобы поцеловать изящную розовую руку миссис Корнелиус изящными розовыми губами. — Но мы скоро что-нибудь устроим.
— Вы должны еще получить известия от наших хозяев в Голливуде, как я полагаю? — спросил Симэн.
Боюсь, что так, мой юный друг. Сейчас праздники, понимаете? Во Флориде, и в Вермонте, и в прочих местах — куда ни обратись, все уехали на Рождество и Новый год. Валентино, очевидно, отбыл из Гавра шестнадцатого января. Я отправил запрос в Александрию, и, судя по всему, мистер Бэрримор вышел из отеля, а потом в течение нескольких дней его не видели. Есть предположение, что он пересел с «Надежды Демпси» на яхту лорда Уитни, которая отправлялась на Корфу в новогоднюю ночь.
— Бэрримор? — спросила миссис Корнелиус, балансируя на подножке автомобиля. — Какой?
 
— Отсутствующий исполнитель главной роли, милая леди. Я ужасно сожалею, но вы, как предполагалось, должны были с ним встретиться, понимаете ли, в Алексе. Все очень опасались, что он потеряется, если вы не соберетесь там вместе. Очевидно, телеграмма не дошла…
— Их было так много, — сказала она.
— А это Джон или Лайонел? — осторожно спросила Эсме.
— Я только знаю, что не Этель [418]. Но Джон не один раз посылал кого-то вместо себя, а сам отправлялся по делам. Он, как мне кажется, вроде бы розыгрыши любит.
В его слабом, но ясном голосе слышалась какая-то особая мелодия, напоминавшая сдержанное пение канарейки. Голос стал звучать иначе, мягче, когда сэр Рэнальф обратился к женщинам, словно он стремился загипнотизировать собеседниц. Я никогда прежде не слышал такого голоса, и он мне показался не особенно приятным. Мне померещилось, что миссис Корнелиус почувствовала отвращение при его звуках, но изо всех сил постаралась скрыть неприязнь и продолжала вежливую беседу. Она явно испытала облегчение, когда смогла отойти. И тогда настоящей звездой стала Эсме, которая сумела показать, что с крайней неохотой расстается с человеком, наделенным непреодолимым обаянием. Он, в свою очередь, пожимал ей руки, гладил по щеке, нашептывал комплименты в ее крошечное розовое ушко, а потом позволил ей медленно удалиться, прежде чем переместил свое массивное тело с заднего сиденья на переднее и, нетерпеливо взмахнув рукой, приказал шоферу возвращаться в Каир.
Как только автомобиль скрылся из вида, Эсме сжала мою руку.
— У нас правда сегодня не будет нормального обеда? — Она брезгливо осмотрела свертки, еще остававшиеся в корзине.
Симэн со вздохом остановился, чтобы забрать свою порцию.
— Похоже, мы сейчас на испытательном сроке. По крайней мере до тех пор, пока не получим известий из Голливуда. Сэр Рэнальф по секрету сказал мне перед отъездом, что я не должен ни о чем волноваться. Он, кажется, и впрямь на нашей стороне.
Миссис Корнелиус посмотрела на него с удивлением и сочувствием.
— Этот мелкий жирдяй — просто жадный ублюдок, попомни мои слова. Он только о себе думает, и он уже потшти сделал тшо хотел. Но ему истшо тшего-то надо. Давайте снимать, пока не стало тшертовски жарко и пока у меня тушь опять не потекла!
Я наблюдал, как обе женщины направились к своим костюмам, призывая Грэйса и еврейку.
Малкольм Квелч обзавелся складным стулом и садовым зонтиком. Он сидел чуть поодаль, разложив обед на коленях, и наблюдал за маленькими местными обитателями, которые носились вокруг нас, вопя от возбуждения, высовывая языки, а иногда показывая на свои задницы — было невозможно понять, в чем смысл жестов, в приглашении или оскорблении. Квелч относился к этому вполне спокойно и добродушно, но, если какой-нибудь мальчик подбегал слишком близко, профессор не упускал случая и бил его тростью. Тем временем Симэн вел себя как одержимый; подобное поведение было вполне уместно на студийных вечеринках, а здесь казалось странным и нелепым; режиссер размахивал руками и вопил так же громко, как маленькие дикари. Радонич, словно надутый яркий лимон, устроился за камерой, изо всех сил сжимая ее рукоятки, и я, уже в гриме, занялся пробной сценой, самой первой, в которой мы с миссис Корнелиус обнимаемся на фоне пирамид, а прогуливающаяся Эсме праздно смотрит на меня — это событие, конечно, в дальнейшем развитии сюжета приобретет огромное значение. Сейчас было неважно, как поведет себя собравшаяся толпа наблюдателей: если дубль окажется удачным, мы сможем использовать его при монтаже. В противном случае мы тем не менее получим необходимую для продолжения работы информацию. Я испытал подлинный восторг, когда появились дамы в своих особых платьях, Эсме — в темно-синем, миссис Корнелиус — в бледно-розовом, в ореоле пышных перьев, кружев и шелка. Она наконец остановилась передо мной, потом посмотрела в сторону камеры и крикливого, нахмуренного скандинава, который, возбужденно сжав плечи оператора, шептал ему на ухо сложные инструкции на своем родном языке, непонятном Радоничу. Миссис Корнелиус резко обернулась — и невероятное сочетание пудры, туши и помады поразило меня так сильно, что все мое тело пронзила восхитительная острая дрожь. Я, словно во сне, шагнул в ее объятия, веки так отяжелели от теней, что я с трудом поднял взгляд и посмотрел в изумительные голубые глаза, автоматически повторяя реплики, которые сливались с криком Симэна: «Мотор!»