Могучая крепость (ЛП)

Возможно, епископ-исполнитель Уиллис действительно знал облик Домика-На-Вершине, который сделал его таким подходящим для нынешних целей Кахнира, несмотря на погоду и время года. Он служил предыдущему архиепископу Ледникового Сердца более восьми лет до того, как Кахнир был утверждён в этом сане, и сам часто пользовался этой резиденцией в самые жаркие пятидневки лета. Таким образом, вполне возможно, что он сделал то же самое открытие, что и Кахнир. Конечно, даже если бы он это сделал, ему, вероятно, не пришло бы в голову беспокоиться об этом.
Вероятно.
Кахнир не знал, был ли епископ-исполнитель на самом деле завербован Инквизицией. Он сомневался в этом, но в то же время понимал, что хочет усомниться в этом из-за того, как сильно ему нравился Уиллис Хеймлтан. Епископ-исполнитель был трудолюбив, нацелен на благополучие архиепископства и его народа и удивительно сдержан в том, что касалось взяток, которые он принимал. Он не был невосприимчив к казнокрадству, которое заразило Церковь, но этого следовало ожидать. На самом деле, ожидалось, что он найдёт какой-нибудь способ положить в свой кошелек несколько не совсем законных марок. Как бы ни было печально архиепископу признавать это, эта практика стала настолько общепринятой, что Казначейство допускало её при установлении официального жалованья епископа-исполнителя.
В общем, тот факт, что Хеймлтан был частью этой системы, был единственной реальной критикой в его адрес, которую мог бы выдвинуть Кахнир. К сожалению, он никогда не проявлял особой осознанности или жажды атаковать гораздо большую и уродливую коррупцию в сердце Храма. Не то чтобы он одобрял её. По крайней мере, в этом Кахнир был уверен. Но Уиллис Хеймлтан был провинциальным епископом-исполнителем, назначенным в одно из самых бедных архиепископств во всём Восточном Хевене. Что бы ни случилось, он никогда не думал, что у него появится возможность служить в Зионе или Храме, и поэтому он решительно сосредоточился на своём мире и своих обязанностях в нём, оставив заботы более великих и могущественных более великим и могущественным.
Кахнир не мог по-настоящему винить его за это, но именно по этой причине он никогда не обращался к епископу-исполнителю по поводу своей собственной деятельности. Это так же означало, что он вряд ли мог спросить Хеймлтана, знал ли он истинный мотив «отступления» Кахнира в Домик-На-Вершине.
«О, да прекрати уже, — сказал он себе. — Во-первых, ты, вероятно, оказываешь Уиллису явную медвежью услугу, даже учитывая возможность того, что он был в сговоре с Тигманом. Во-вторых, даже если это так, Тигман явно не возражал против твоего приезда сюда. Так что либо он не знает о твоём маленьком секрете, либо не понимает, как это может иметь какое-то отношение к текущей ситуации».
Несмотря на серьёзность момента, Кахнир фыркнул сухим смешком. Судя по ответной реакции Тигмана на его решение провести несколько дней в Домике-На-Вершине, интендант явно решил именно то, на что надеялся Кахнир: возможность надёжно спрятать архиепископа в изолированном домике для отдыха, добраться в который можно было только по единственной узкой дороге (являвшейся, на самом деле, в во многих местах не более чем тропой), идеально подходила для нужд Инквизиции. Не было никакого способа, которым Кахнир мог бы тайком спустить из Домика-На-Вершине и проползти через Тейрис без ведома Тигмана.
Всё это, как подумал Кахнир, было совершенно верно… и совершенно не имело отношения к его собственным планам. Таким, какими они были, и тем, что от них осталось, во всяком случае.
В дверь его спальни, едва слышимые из-за воя бури, бушующей вокруг Домика-На-Вершине, постучали костяшки пальцев, и, когда дверь открылась, Кахнир отвернулся от окна.
— Пора, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Фрейдмин Томис и протянул ему тяжёлую парку.
* * *
Ледниковое Сердце было шахтёрским краем, и так было всегда. Никто из ныне живущих людей не имел чёткого представления о полном объёме шахт, галерей и выработок, которые были проложены в костях мира поколениями шахтёров. Были, конечно, схемы и карты, но никто не был настолько глуп, чтобы поверить, что они были хоть сколько-нибудь всеобъемлющими. Или, если уж на то пошло, точным.
 
Шахты, которая находилась под тем, что в конечном итоге стало Домиком-На-Вершине, не было ни на одной из этих схем, ни на одной из этих карт. Она была очень старой, и Кахнир часто задавался вопросом, кто её пробил. Было очевидно, что он следовал за богатой угольной жилой, но было столь же очевидно, что к тому времени, когда шахта достигла этой точки, угольная жила истощилась, а Домик-На-Вершине находился буквально в нескольких милях от Серой Воды или канала Тейрис. Вообще говоря, Кахнир подозревал, что конкретно эта шахта была заброшена задолго до того, как был построен канал или сооружены речные шлюзы. Так что даже когда она была работающей, просто доставка угля на рынок, должно быть, была просто непосильной задачей.
Однако в данный момент имело значение лишь то, что однажды очень давним летом Жасин Кахнир провалилась сквозь хорошо прогнившие бревна, прикрывающие один из шахтных выходов.
Выход из шахты был проложен очень близко к концу штольни прямо под домиком, в результате чего его длина составляла не более тридцати или сорока футов. Что было ещё более важно для Кахнира, он был крутым, но не вертикальным. Он набил себе синяков и запыхался от падения, но в то время он был моложе, и любопытство быстро вытеснило желание сидеть в темноте, нянча ободранные ноги и бормоча слова, которые не одобрила бы Мать-Церковь. Поэтому, он поднялся на ноги, вернулся в Домик-На-Вершине и реквизировал себе в помощь Гарта Горджу и Фрейдмина Томиса (которые оба уже обнаружили его страсть к спелеологии), а так же сумку, полную свечей, кусок мела и моток бечёвки.
Он по-прежнему не мог ответить, почему никогда никому не рассказывал о своём открытии. Не то чтобы он когда-либо думал, что ему лучше держать это в секрете на случай какой-нибудь отчаянной необходимости в будущем сбежать от Инквизиции. И, честно говоря, ему следовало бы рассказать об этом кому-нибудь другому, особенно если он намеревался продолжать копаться внутри горы. Он вырос не здесь, в Ледниковом Сердце, но, как опытный ходок по пещерам, он был слишком хорошо осведомлён об опасностях обвалов, прорыва газов, воды, случайных падений — обо всех многочисленных способах, которыми мир может лишить жизни людей, достаточно опрометчивых, чтобы попытаться украсть её сокровища. Он был осторожен и никогда не был настолько глуп, чтобы ходить один (хотя, честно говоря, ни он, ни Томис никогда больше не смогут претендовать на прилагательное «проворный»), но он упорно держал это открытие при себе.
Отчасти, как он позже понял, одной из причин была тишина в шахте. Безмятежность. Безмолвие. Старая угольная шахта была совсем не похожа на естественные пещеры и гроты, которые первыми привлекли его к спелеологии. Она была даже не очень интересной, если разобраться. Это была просто очень длинная, очень глубокая, очень тёмная дыра в земле.
И всё же это была очень старая дыра, проделанная руками человека, а не терпеливо промытая водой. Здесь было некое чувство возвращения в прошлое, прикосновения к жизни шахтеров, которые трудились здесь за десятки — сотни — лет до рождения самого Кахнира. Каким-то странным образом эта шахта превратилась в собор. Её тихая, прислушивающаяся тишина стала для него идеальным местом, где он мог просто сидеть, размышлять и чувствовать присутствие Бога. Во многих отношениях она стала его истинным духовным убежищем, и он не делил его ни с кем, кроме своего секретаря, камердинера, и Бога. На самом деле он никогда не приказывал двум другим не упоминать о своих открытиях кому-либо ещё, но он давно понял, что они оба поняли его желание сохранить её для себя.
Однако он не тратил всё своё время в шахте на медитацию. На самом деле, он провёл много часов, исследуя её, бродя по галереям и штрекам. Гора здесь была прочной, и он обнаружил мало крепей, которые за прошедшее время смогли поддаться гниению и старению и превратиться в смертельные ловушки. Была одна галерея, которую он старательно избегал после одного взгляда на её свод, и, кроме того, он обнаружил несколько затопленных секций, которые, само собой, прекратили его исследования в этих направлениях. Тем не менее, он прошёл больше чем нескольких миль под поверхностью земли, отмечая стены по пути, и всегда волоча за собой бечёвку на случай чрезвычайного происшествия.