Могучая крепость (ЛП)

Было удивительно, насколько опытным оказывался некто, кто последовал призванию Анжелик, когда дело доходило до косметики и красок для волос, а зимняя одежда намного проще помогала изменять чью-то фигуру так, чтобы никто ничего не заметил. И хотя большинство матерей обычно не хотели бы, чтобы их двенадцатилетние дочери и восьмилетние сыновья проводили зиму в месте, которое, каким бы элегантным оно ни было, было «домом с дурной репутацией», Лисбет не беспокоилась о Жанейт или Арчбалде. На самом деле, она не могла придумать ни одного места, где они могли бы быть в большей безопасности, и её больше беспокоило то, что один из них — особенно Арчбалд, учитывая его молодость — мог непреднамеренно выдать их всех Инквизиции.
С другой стороны, её старшему сыну Томису сейчас было четырнадцать — это был серьёзный мальчик, который уже разделял печаль (и гнев) своего отца по поводу того, во что превратилась Мать-Церковь. Однако он также был племянником своего дяди. Как и Ховерд, он собирался сделать карьеру в Храмовой Гвардии, и, несмотря на свою молодость, он был искусным фехтовальщиком и отличным стрелком, будь то мушкет с фитильным замком, арбалет или обычный лук. Он также яростно защищал свою мать и наотрез отказался присоединиться к своим младшим брату и сестре в их укрытии.
По правде говоря, Лисбет не так уж и старалась убедить его сделать это. Отчасти потому, что она узнала в сыне его отца и поняла тщетность своих усилий, когда увидела его. Но главным образом потому, что, как бы сильно она ни доверяла Анжелик и какой бы эффективной себя Анжелик всегда не проявляла, Лисбет так не смогла заставить себя сложить все яйца в одну корзину. Что также было причиной того, что Анжелик приняла совершенно другие меры, чтобы увезти старшую дочь Лисбет (ну, технически, падчерицу, хотя она была единственной матерью, которую Эрейс когда-либо знала), а также её мужа и сына из-под носа Инквизиции. Лисбет подозревала, что её собственная готовность приехать в Зион была фактором, повлиявшим на способность Анжелик сделать именно это. Она так явно хотела попасть прямо в паутину, что бдительность Инквизиции в отношении сэра Фреймана Жердо, его жены и сына ослабла, по крайней мере, чуть-чуть.
Она возрадовалась тихой, горячей благодарностью, когда Анжелик сдержала своё слово и Фрейман, Эрейс и юному Сэмил удалось успешно сбежать… по крайней мере, на данный момент. Но теперь, под начищенным ветром морозно-голубым небом, когда она шла по обледенелому тротуару, наполовину заваленному ночными сугробами, центры которых были притоптаны ногами ранее прошедших людей, она почувствовала знакомую тяжесть отчаяния. Не за свою собственную безопасность и не за безопасность своих детей и внуков, хотя это было гораздо более острой, более сильной тревогой, чем та, которую она могла испытывать за себя. Она не собиралась проявлять беспечность, но пришла к выводу, что если бы Инквизиция собиралась найти её или её детей, они бы уже это сделали. Нет, она испытывала отчаяние не за себя, а за своего мужа и всё, к чему он так долго стремился. За друзей и доверенных коллег, которые отдали ему свою верность и свою помощь… и которые собирались разделить его мучительную смерть, когда придёт время.
«Не то чтобы он обманул или заставил кого-то из них поддержать его, — подумала она, плотнее обхватывая себя под пончо, пока пронизывающий ветер свистел между многоквартирными домами по обе стороны улицы. — Все они были так же злы и решительны, как и он, и все они знали, что это может случиться. И всё же знать, что это произойдёт, что кто-то вроде этого жадного, кровожадного ублюдка Клинтана в конце концов победит…»
Лисбет никак не могла понять, как её собственные мысли, её собственный гнев на Бога за то, что он позволил этому случиться, отразили реакцию её шурина. Если бы она знала, это бы её не удивило; она знала Ховерда так же долго, как и Сэмила, и во многих отношениях они с Ховердом были больше похожи, чем она и Сэмил. Что, вероятно, и было причиной того, что с самого начала её гораздо сильнее влекло к Сэмилу, чем когда-либо к Ховерду — по крайней мере, как к мужу и любовнику. Как шурин, он всегда был её любимцем. На самом деле он был ей дороже (хотя она никогда бы в этом не призналась), чем любой из её родных братьев. Была причина, по которой она была так довольна тем, что Томис так сильно пошёл в своего дядю, потому что она не могла представить лучшего образца, который он мог бы выбрать для себя.
 
Она дошла до угла, где, на полпути между её дешевой, по-спартански обставленной квартирой в многоквартирном доме и третьим по величине рынком Зиона, улица Хариман пересекалась с Рыночной улицей, и посмотрела через дорогу на магазин модистки.
Она даже не остановилась, когда завернула за угол, и её шаг даже не сбился, но её глаза сначала распахнулись, а затем сузились, когда она увидела витрину магазина. Рулон синей ткани — «из шёлка стального чертополоха», — подумала она, — был выставлен в витрине, а магазинный угольщик должно быть уронил пару глыб угля прямо по другую зарешечённых грузовых ворот, когда делал утреннюю доставку. По крайней мере, кто-то их там обронил. Лисбет могла видеть блестящие чёрные куски, отчётливо видимые на фоне грязного снега, достаточно далеко внутри ворот, чтобы никто из отчаявшихся городских бедняков не мог их подобрать.
Ей хватило всего одного взгляда, чтобы заметить шёлк и уголь, и она наклонила голову немного ниже, обнаружив, что теперь идёт прямо навстречу ветру.
Она решила, что пойдёт дальше на рынок. Это был день, когда Шантахал обычно закупалась, и она бы могла бы поторговаться из-за разорительно дорогой картошки и твёрдой как дерево из-за мороза моркови, которую пришла купить. Она могла бы даже купить несколько луковиц, при условии, что они не были слишком дорогими в конце зимы, прежде чем снова отправиться к себе домой.
Однако, что бы она ни решила, она вообще не подала вида и никак не показала, что увидела этот синий шёлк или эти куски угля.
Что она распознала в них предупреждение Анжелик быть готовой действовать в любой момент.
  
XVI. Городской особняк мадам Анжелик и Храм, Город Зион, Храмовые Земли
 
.XVI.
Городской особняк мадам Анжелик и Храм, Город Зион, Храмовые Земли
Абрейм Жевонс посмотрел в зеркало на свои карие глаза и каштановые волосы. — «В них есть слабое — очень слабое — «семейное сходство» с Мерлином Атравесом и Нимуэ Албан», — подумал он. Что-то в губах, что ему не удалось рандомизировать так сильно, как он надеялся. Он стало интересно, было ли за это ответственно его подсознание, или это была просто странность в программном обеспечении ПИКА, в который оно было перенесено. До своей кибернетической реинкарнации, Нимуэ никогда особенно не интересовалась программами, которые позволяли изменять внешний вид ПИКА по желанию. Её больше интересовало его применение в экстремальных видах спорта. Если уж на то пошло, она вообще никогда по-настоящему не хотела иметь ПИКА; это был подарок её богатого отца, от которого у неё просто не хватило духу отказаться. Таким образом, она далеко не так хорошо разбиралась в «косметических» аспектах своего нынешнего физического аватара, как могла бы, и вполне возможно, что что-то в её программном обеспечении могло быть ответственно за этот эффект памяти.
«Конечно, это могло бы быть так, — язвительно подумал Абрейм. — Но это было не так. Ты прекрасно это знаешь, Мерлин».
Отворачиваясь от зеркала, он подумал, что это было странно. Он по-прежнему думал о себе, как о «Мерлине», а не как о Нимуэ или Абрейме. Вероятно, потому, что именно им он был последние несколько лет. Или, возможно, потому, что он, наконец, смирился с тем, что Нимуэ мертва, а он — совершенно другой человек. Или, возможно, опять же, просто потому, что ему нужна была единая личность, на которую можно было бы повесить своё чувство личности, если он не собирался полностью сойти с ума. Что также могло объяснить этот маленький сбой с губами.