Скандинав (СИ)
— Может расскажешь, кхе… Мирослав, так сказать… как тебе губы наши есть удосужилось? — спрашивает, намеренно запинаясь на имени близнеца. — Или кто тебя на это удосужил? Кто подтолкнул?
У самого Мирослава глаза навыкат от таких вот гипотез. Если он сперва голову в плечи втягивал, то теперь места себе не находит. Раньше то ему грибоедство вменяли, а тут черт пойми что вырисовывается. Я теперь и сам понимаю, что розгами и под зад ногой мой давний знакомый уже не отделается. Но Мирослав тоже «красавец» — нет бы на хер старосту послать, сказать, что никакой он не леший и не вурдалак или кого там еще ему приписывают. Так нет! Мирослав с дуру падает на колени и оправдываться начинает. Пытается зачем-то на жалость давить и пощады у Доброжира просит за то, чего не делал.
— Пощади голова! — вопит, слезы по щекам текут двумя ручейками, не остановить. — Я голодный был, чуть не умер от голода, вот глупостей и наворотил, губы ваши поедал. Да и не знал я, что они у вас последние, как мог я об этом знать…
— А что же ты губы сырыми ел? — напирает Доброжир. — Чего костер не развел, губы не пожарил?
— Да то и не развел костер, что от пламени шугается, — бурчит князь, тоже верящий в разыгрываемый спектакль.
— Но ведь рожь я вашу пальцем не трогал… — продолжает вопить Мирослав. — Мне даже неведомо, где вы ее посеяли!
— А это мы сейчас как раз проверим, тем более ты сознался, что губы у нас по лесам подъедал! — Доброжир, не скрывая удовлетворения, трет ладонями. — И по остальному тоже сознаешься, падлюка.
Голова обводит взглядом толпу собравшихся, и меня в их числе, продолжает:
— Давайте решать братья дреговичи, что с ним дальше по уму будем делать? — спрашивает.
— Не виноват я ни в чем, есть хотелось, совсем плохой был… — снова заводит шарманку Мирослав.
— У нас, напоминаю, помимо прочего свидетель есть, который обвинение подтвердит! — не дает сказать близнецу Доброжир. — Скажи князь, ел он грибы?
— Ел, — кивает князь.
— Без огня, сырыми вкушал? — развивает голова.
Князь снова кивает.
— А ржи посевы ты почему попортил? — Доброжир сверкает глазами. — Тоже есть хотелось, небось, да нечистый? Или специально нас, дреговичей, погубить собака хотел?
Мирослав молчит, видимо смекнул, что сам себя загнал в тупик воплями и оправданиями. Но теперь-то поздно, когда слова сказаны — как говориться, «слово не воробей…».
— На костёр! — снова задает направление суду брюнет с фингалом.
— Там нечистая сила быстро сознается!
— Заговорит!
Князь смотрит на голову, тот коротко кивает. Следует короткий приказ и дружинники хватают несчастного Мирослава под руки, с колен поднимают. Дреговичи из кольца уже разводят костер. Лихо так — вот ничего не было, а вот уже хвороста и бревен понатаскали…
Я понимаю, что пора вмешаться, иначе быть беде. Никто моего голоса спрашивать не собирается и вообще никакого прилюдного голосования сегодня, похоже, не намечается. Поэтому пора заканчивать этот цирк.
— Эй, аля улю гони гусей! — я выхожу вперед, размахивая руками над головой и привлекая к себе внимание дреговичей. — Погодите вы, стойте, невинного на костер отправляете!
Все замирают, на меня переключаются.
— Чего ты сказал Дрочень? — удивленно смотрит на меня голова, судя по выражению лица, не понимает, что со мной и с моим заявлением делать.
Однако едва заметным жестом останавливает княжеских дружинников, которые уже стоят с Мирославом у разгорающегося костра.
— Невинный говоришь? — сквозь зубы говорит голова. — Ты уверен, что нечистый вины за собой не имеет?
— Я знаю этого человека, Доброжир, никакой он не леший и к нечистой силе отношения не имеет, — ответственно заявляю.
— Уверен? — спрашивает голова, также сквозь зубы, я понимаю, чего он изводится — я порчу ему всю малину, которую он уже организовал и как барон Мюнхаузен сам вытащил себя за волосы из проблем.
— Не говорил бы без уверенности, — подтверждаю.
— И давно ты его знаешь?
— Я с ним землю от Ладоги топтал до самого Новгорода, когда наш город атаковали, а там наши пути разошлись, — про упирема я благоразумно умалчиваю. — Вот скажи, голова, будь он нечистый, так был бы у него брат? Была бы семья? А если он не был бы человеком торговым и уважаемым, разве его в Новгороде кто-то ждал бы?
— И что у него семья есть, в Новгороде его кто-то ждал? — выкрикивает за моей спиной брюнет с фингалом.
— Есть! — уверенно утвержда.
Доброжир задумывается, с князем переглядывается. Когда на меня взгляд возвращает, руки на груди скрещивает, как бы отгораживается. Ох как не нравится ему услышанное. Я прекрасно понимаю, как только выяснится, что Мирослав не портил посевов ржи, то в этом снова голову обвинять начнут. Вот так совершенно по-дурацки складывается, что я Доброжиру дорогу перехожу. Только ведь обо всем так удачно договорились…
Но что делать? Мирослав с братом мне в свое время крепко помогли, так вот настало время должок возвращать.
— А то, что этот Мирослав губы подъедал у нашего селения, и у меня на то свидетелей есть несколько, тебя не смущает? — говорит голова.
— Не смущает нисколечко, — отвечаю. — Ему что с голоду умирать было или на губах где отметина стоит, что они наши? Как он мог определить чьи губы ест? — специально делаю ударение на то, что грибы «наши» и я с некоторых пор вообще-то такой же полноправный селянин, как остальные, а значит не меньше возмущен происходящим. Просто справедливости прошу у селян. Голову за язык никто не тянул меня к дреговичам приписывать. Пусть теперь вот расхлебывает по полной такое приписывание.
— Хм… — хмыкает Доброжир, медленно касается рукой подбородка, задумывается, размышляет как ответить. — Ну знал, не знал, а вредительством занимался, за руку пойман был. У тебя если рубаху твою взять, так на ней тоже никаких отметин не стоит, что она с твоего плеча, но она ТВОЯ. И что будет с тем, кто ее себе присвоит, полагаю, нет смысла объяснять?
— Рубаха рубахой, — пожимаю плечами. — Но даже если губы он без спросу взял, то явно недоразумение какое происходит. Мы человека честного без суда на костер отправляем и за что⁈ Полагаю, что не так у дреговичей принято суд вершить? Доказательства предоставлять надо, когда людей обвиняем? И наказания соизмеримые выбирать? Съел губы — взбучку получил и под жопу мешалкой из селения, но не костер же сразу безо всякого суда! Давай голосовать!
— Как без суда? А то, что свидетелей у меня несколько, а не один, так это не доказательство разве… Тут и голосования не надо, — уверяет голова, растерявшись.
— Свидетелей чего? Что человек с голоду не хотел умирать, а от того губы подъел? — не отступаю. — Давай обстоятельства нашего дела тоже учитывать! Или за такое у дреговичей на костер отправляют? — повторно задаю вопрос.
— Не отправляют.
— Кто ж за губы на костер.
— Его на костер за другое собрались спроводить…
Получаю неожиданную поддержку от селян.
— Я то буду учитывать обстоятельства и учитываю… — Доброжир привычно краснеть начинает. — За губы его никто на костер и не собирался отправлять… а вот рожь? Зерно он тоже с голоду попортил, вот скажи Дрочень?
Я понимаю, что голова не хочет уступать позиции и сейчас следующие мои слова таки переведут цвет лица головы из «вареного рака» в «малиновое варенье». Говорю:
— На это у тебя тоже свидетели есть? Как Мирослав рожь портил? Кто видел и перед судом народным за это поручится?
Тут уже предсказуемо селяне напрягаются. Видимо мозги включили. Меня то они особо не знают, но не совсем же я дурак, чтобы сломя голову за незнакомца впрягаться — так и самому на костру недолго побывать. Поэтому дреговичи шушукаться начинают — мол, а действительно ли этот Мирослав рожь побил? Кто видел? Никто кроме предположений фактов не знает.
— Люди о том говорят, что он рожь побил, нечистый! — голова вспыхивает, на крик переходит. — А я людей своих всегда поддержу!
— Да не портил я рожь! — это Мирослав оживает, когда понимает, что у него вырисовывается шанс костра избежать. — И никакой я не нечистый, торговый человек я, из Ладоги!