Кельтский круг

Надвинулась ночь, во всех смыслах этого слова. Тойер встал и зажег свет.
— Ты слишком много бываешь один… — начал он, не зная, что говорить дальше, но потом продолжил: — Ты не прав. Никто не хочет знать всю правду целиком, но никто и не лжет. Абсолютно злых людей нет. А хорошие те, кто дает своему злу как можно меньше воли… Все остальное — пошлые выдумки.
Фабри молча ушел на кухню за новой партией пива. Тойер был поражен, как удачно он сумел возразить, а когда его друг вернулся и спокойно и методично поставил в ряд пивные бутылки, в том числе и адски крепкий дрожжевой шнапс, хмельному сыщику удалось изречь еще одну неожиданную мысль:
— Тяжелей всего приходится, если хочешь оставаться в ладу с собственной волей.
Пораженный Фабри взглянул на него.
— А ведь и верно. — Тут он умолк и надолго ушел в себя. — В общем, так, — проговорил он наконец. — Религия может помочь человеку отказаться от собственной воли, если он этого жаждет, но может обернуться безумием. Смотри, у Плазмы имеется собственное решение, причем уже много лет. Даже я знаю про этого сумасшедшего и его бредовые речи. Он придумал себе миссию — свой город и космическую угрозу — и ходит по городу и окрестностям, предостерегая и проповедуя. У него вообще нет мотивов для убийства, ни малейших. Зато у рогатого супруга они есть, да еще какие!
— Плазма непрестанно твердит про убийства, — возразил комиссар.
— А серийные убийцы никогда и словом не обмолвятся о темной и зловещей стороне своей жизни, — отрезал Фабри.
— Супруг парализован, он себя не в состоянии обслуживать, не то что…
— Еще бы, ведь никто не видел на месте преступления инвалидное кресло…
— Вот именно. А судя по его банковскому счету, убийцу он не нанимал. Нет у него и тупых приятелей-отморозков, которые согласились бы совершить убийство задарма. К нему приходят ребята-альтернативщики из социальной службы, но они ведь отказались от армии по идеологическим соображениям, как противники насилия. Так что у него никого нет, абсолютно никого!
— Тем больше ему необходима власть, с тем большей страстью стремится он манипулировать людьми. И тут, Тойер, он обскакал всех нас. У него нет ни малейших причин быть добрым. Никто его не любит, никто не желает ему добра. Пожалуй, кроме одного человека, о котором никому из вас ничего не ведомо, хотя он мог бы пойти на нечто подобное.
Они выпили дрожжевого шнапса из бутылки.
— Все это может оказаться совсем не так, — возразил Тойер.
Фабри кивнул:
— Да, это лишь складная и логичная версия.
— Плазма-то исчез.
— Тогда ищи его. Он явно не прячется в лесу, для этого он слишком боязлив. Как там в его сочинениях — «город, река», а «лес» никогда не упоминается.
— Свидетель видел, как он стрелял.
— Тот никчемный идиот, на семьдесят пять процентов слепой, страдающий старческим слабоумием? Ты на него ссылаешься? Тойер, я бы не стал принимать его показания всерьез. Не думаю, что он прав.
Гость невольно засмеялся.
— Да, верно, — сказал он наконец. — Я и сам рассуждал примерно так же, только не сумел четко сформулировать, облечь свои мысли в слова… Позволишь мне устроиться тут на софе? Я уже напился и почти наелся, а завтра двинусь домой с утра пораньше. Можно мне еще пару бутербродов с паштетом?
— Подожди, сейчас принесу тебе одеяло и бутерброды. — Толстяк, казалось, сильно устал, вероятно, не только от разговоров, хотя от них он тоже успел отвыкнуть. Тем не менее он проворно намазал приятелю четыре больших ломтя хлеба паштетом и украсил их кружочками огурцов, каперсами и капельками горчицы.
Когда немного погодя Тойер уютно, словно в детстве, закутался в одеяло, снова пришел Фабри:
— Так ты говоришь, он пытался поговорить с дочкой твоей зазнобы? Этот сумасшедший Гросройте?
Сонный кивок в ответ.
— Тойер, да это черт знает что! Если я прочту нечто подобное в газете, я ее выброшу. Жизнь иногда бывает такой глупой и символичной… Но не тогда, когда нам этого хочется. Нет, по-моему, это не связано с тем, что вы с Ильдирим его видели. На таком расстоянии он вас просто не заметил. Это означает, что он чувствует себя загнанным в ловушку. Он скрывается где-то в Берггейме, его миссия под угрозой, его безумие под угрозой из-за чего-то, о чем он знает. Если бы это не звучало жестоко и цинично, я бы сказал, что вы должны использовать ребенка как приманку. Вероятно, он может разговаривать с детьми, поскольку не чувствует в них опасности; возможно, кто-то из детей был к нему добр — единственный в его ужасной жизни.
 
— На это я не пойду, — отозвался Тойер. — При всем желании не пойду. Да и вообще, Ильдирим меня просто убьет… Пожалуй, нам понадобится твоя помощь, Фабри.
— Я не решаюсь вам помогать. Больше не решаюсь. Я не верю в себя и не знаю, смогу ли быть вам полезным. Не знаю уже давно…
— Ах, — пробурчал Тойер, проваливаясь в сон, — не говори глупостей…
— Я лишь могу предположить, что живым вы его уже не увидите.
Уютно упакованный комиссар слышал эти слова, но ему все равно было тепло и хорошо. Он крепко уснул.
Они позавтракали. Фабри уплетал за обе щеки, словно постился несколько месяцев, и Тойер старался не отставать, надеясь таким образом утихомирить свой обожженный шнапсом живот.
— Знаешь что, — пробормотал он в промежутке между двумя большими кусками свежей молочной булки с мясной нарезкой, листьями петрушки и кольцами лука, — все так удивительно быстро вышло из-под контроля. Сначала о Плазме даже речи не было. Потом оказалось, что его видел один тип, который в метре и слона не разглядит, причем он вспомнил про Плазму лишь при повторном опросе. Но вдруг выясняется, что его заметил еще один свидетель, а до этого я и сам видел, как Плазма шел через поле — к вилле, на которой прятался. Ильдирим встретила его в городе, тогда он волновался и, очевидно, хотел передать какое-то послание неизвестной женщине, а о чем, мы не знаем. То есть он изменил своему привычному поведению, установившемуся за десяток с лишним лет. Вопрос — почему? Зато в одном он не меняется: по-прежнему говорит и пишет про убийства. И он знает про эти преступления. Возможно, читает газеты, прежде чем употребить их на подтирку. Но возможно также, а по мнению многих, и весьма вероятно, что сумасшедший даже не понимает смысла прочитанного. Врачи считали его безобидным, однако именно в этом вопросе они нередко ошибаются. Он — не типичный преступник, но поскольку хрестоматийный подозреваемый парализован и беден, да и в конечном счете у него почти безукоризненная репутация, речь идет только о Плазме. Я и сам пока что верю…
— Вот пример того, как устроен мир, — процедил Фабри и рыгнул. После четырех огромных бутербродов он съел большую порцию мюсли с орехами, лесными ягодами и тростниковым сахаром. — Люди не в силах допустить, что истина — всего лишь истина, и ничего более. Они сочиняют складные версии, делают из сумасшедшего какого-то демона. Лучше бороться с демоном, чем ничего не делать…
— Вчера ты утверждал прямо противоположное.
— Согласен. Но оба высказывания верны. Если только понять, что истина прекрасна сама по себе, тогда и версия, которая ведет к истине, должна быть красивее других. Если это понять.
— И ты это делаешь? — спросил Тойер немного нервно. — Здесь, в столовой? Всегда?
— В моем доме шесть столовых. И ем я повсюду. Хочешь, я испеку оладьи?
Могучий, а теперь еще более отяжелевший сыщик Иоганнес Тойер явился на работу почти минута в минуту. Улицы были свободны, а водить машину ему нравилось все больше. Но на службе он вдруг понял, что все валится у него из рук. С одной стороны, со всех сторон на него сыпались поздравления с героической поимкой Голлера, с другой — его по-прежнему никто не слушал. Лейдиг сидел на больничном. Хафнер выведен из строя — началось расследование в связи с применением огнестрельного оружия. Штерна просто щадили, а искали по-прежнему Плазму.