Каталог катастрофы
Дым вьется тонкой ниткой, сворачивается противоестественно правильным пончиком под одинокой лампочкой. Из колонок раздается тихий смех.
– Что ты с ним сделал? – ору я, забыв, что отключил микрофон.
Пентакль на оптической установке обесточен, но на банке рядом с ним красуется ярлык «Прах из Гробницы Мумии (собственность Крематория на Винчестер-роуд)», и не нужно быть некромантом, чтобы понять, что это значит.
– С кем сделал?
Я чуть до потолка не подпрыгиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит Пинки: он поддерживает джинсы рукой и выглядит очень недовольным.
– Я на толчке сидел, – сообщает он. – По какому поводу шумим?
Я молча указываю на блок питания.
– Ты же не… – Он осекается, потом хватается руками за жидкие волосы: – Мои конденсаторы! Сукин ты сын!
– Когда в следующий раз соберешься сжечь дом и/или вызывать безымянное чудовище из бездны, не имея соответствующей защиты, предупреди меня заранее, чтобы я успел выбрать другой континент, на который перееду жить.
– Они по полсотни фунтов стоят на Кэмденском рынке!
Пинки встревожено склоняется над блоком питания, однако беспокойство, по-видимому, было не настолько сильным, чтобы касаться его без изолирующих перчаток.
– Не важно. Сначала я услышал в резонансе вой. Если ты не выключаешь установку, прежде чем откликнуться на зов природы, не удивляйся, если мадам Природа явится на зов сама.
– Вот блин. – Пинки качает головой. – Можно я возьму твою лазерную указку?
Я поднимаюсь наверх и снова сажусь смотреть свою авиакатастрофу. В такие дни я начинаю думать, что нужно бы найти соседей получше – если бы только список разрешенных внутренней безопасностью жильцов был длинней.
2. Расследование
К середине второго дня курса, на который отправил меня Энди, я уже превысил все лимиты по скуке. За кафедрой тесной аудитории наш лектор повествует о том, как вызывать и связывать силы из бездонных глубин. Такой нудятины можно воспринять за раз только ограниченное количество, и мыслями я уже унесся за миллион километров отсюда.
– Запомните: все великие круги следует разрывать. Оборванные каналы порождают сильные шумы в контуре, поэтому к каждому нужно присоединять конденсатор, чтобы погасить эхо; примерно, как на компьютерной шине SCSI или в локальной сети. В случае великого контура Альхазреда терминатором изначально служил черный козел: его приносили в жертву в полночь серебряным ножом, которого касались лишь целомудренные, но в наши дни мы просто ставим конденсатор на пятьдесят микрофарад. Эй, Боб! Ты там уснул? Послушай совета: не спи. Проспишь важное, напутаешь с терминаторами и смеяться будешь внутренней стороной лица, потому что лицо у тебя окажется на другой стороне головы. Если голова уцелеет, конечно.
Чертовы теоретики…
– Да, конечно, – говорю я вслух.
Мы с Брейном это уже проходили: электрические великие круги – паршивая штука, лучше держаться от них подальше, если у тебя есть доступ к приличным лазерам и стабилизированной платформе. Электричество, которое веками оставалось главным оружием экспериментаторов-виталистов, давно устарело, но вот такие умники из башен из слоновой кости по-прежнему предпочитают пользоваться им для своих исследований (ведь оно так известно и понятно!); нет бы попробовать работать с современными геометрическими движками – они ведь используют свет, у которого нет таких гнусных побочных эффектов, как у электрических кругов. Британская школа во всей красе. А вот в Штатах, когда не нужно устраивать идиотские обманки с «дистанционным наблюдением» для пресс-службы, Черная комната уже вовсю экспериментирует с большим лазером «Nova» в Лос-Аламосе, а все думают, что они там занимаются бомбами. А нам тут дают поиграть с безопасным оптоизолированными геометрическими движками и призывными кластерами? Дудки! С нами старенький доктор Вольт и его отмороженный напарник, мистер Ампер, и не дай бог попасть под шлейф заземления, когда работает оккультный сердечник.
– Ладно, сейчас устроим перерыв, а когда вы вернетесь примерно через пятнадцать минут, пойдем дальше: пора продемонстрировать вам азы связывающих заклятий. Вечером мы будем говорить о последствиях бесконтрольного призыва.
(Бесконтрольные призывы – это ПЛОХО. В лучшем случае кто-то умрет, а в его мозгах поселится чуждая сущность, в худшем – получишь физический портал в иной мир. Так что не делайте так, ладно?)
Лектор хлопает в ладоши, смахивает с них невидимую меловую крошку, а я встаю и потягиваюсь – а потом вспоминаю, что нужно закрыть папку. Существенная разница между этим курсом и нудным предметом в университете заключается в том, что весь материал здесь засекречен по третьей статье, и кара за то, что ты позволил кому-то заглянуть в свои записи, будет очень суровой.
На полпути между двумя аудиториями расположена комната ожидания, выкрашенная казенной капустно-зеленой краской и уставленная безвкусными модульными скамьями такого вырвиглазного буро-оранжевого цвета, что я невольно думаю о семидесятых. Кофейному автомату прямая дорога в антикварный магазин: не удивлюсь, если он заводной и на шестеренках. Мы покорно выстраиваемся в очередь и возимся, чтобы отыскать обязательные монетки по двадцать пенсов. Потрепанный и пожелтевший плакат на стене напоминает нам, что «БОЛТУН – НАХОДКА ДЛЯ ШПИОНА». Может даже, это своего рода ирония или сардонический профессиональный юмор, но я бы на это не рассчитывал. (Берик-апон-Туид до 1992 года продолжал воевать с царской Россией, и я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что какой-нибудь смутный департамент Уайтхолла – например, отдел шиномонтажа службы технического контроля электроподъемников в министерстве транспорта – до сего дня не на жизнь, а на смерть бьется с Третьим Рейхом.)
Когда работаешь в Прачечной, поневоле узнаешь самые своеобразные несуразности нашего дипломатического наследия – видишь призраки минувших войн, которые, если потребуется, будут разбужены одним щелчком. Никогда не жившее спит мертвым сном, пока не пробудится, и не только мы, обитатели старомодного пространства-времени по Эйнштейну, умеем заключать договора, верно?
Один из курсантов подходит ко мне и улыбается трупной улыбкой. Я смотрю на него и с трудом сдерживаю желание отодвинуться подальше: это Фред из бухгалтерии, тот самый, что все время ломает свой компьютер и потом хочет, чтобы я его починил. Ему слегка за пятьдесят, у него сухая пергаментная кожа (кажется, что гигантский паук высосал из него все соки), и он надел костюм и галстук на второй день пятидневного курса – словно явился из другого десятилетия. И костюм выглядит так, будто он в нем спит, если не живет – в смысле, так, будто он его уже второй раз заложил и третий год ремонтирует.
– Невзлюбил вас доктор Фольман, да?
Мне остается только сопеть и все-таки отодвинуться.
– Метафорически или эротически?
На лице Фреда возникает озадаченное выражение:
– Как-как? Метаформически? Нет, я о том, что характер у него паршивый, вот и все. – Он заговорщицки наклоняется ко мне: – Я тут ничегошеньки не понимаю. Сам не знаю, зачем я тут, но у нас учебный бюджет недорасходуется. Нужно было потратить курсовые кредиты, иначе в будущем году не дадут. Ирен пошла изучать евнухическую тропологию, что бы это ни значило, а меня направили сюда. По жеребьевке. Но мне это как свинье апельсины. А вот вы вроде как интеллектуал. Вы, наверное, понимаете, что тут происходит, и можете мне пояснить…
– М-м?
Я пытаюсь спрятаться за стаканчиком с кофе и умудряюсь обжечь пальцы. Пока я ругаюсь, Фред каким-то образом оказывается у меня за левым плечом.
– Понимаете, Торсун из отдела кадров мне сказал, мол, отправляем тебя, чтоб ты потом стал в отделе сисадмином, а то эти умники из техподдержки нам очки втирают. Но Его Фольмичество только шутки шутит про дьявола, и черных козочек, и ножи. Он что, один из этих, как их, сатанистов, про которых нам четыре года назад рассказывали?
Я стараюсь дематериализоваться как можно незаметнее.