Анархист (СИ)

Дамы тихонько присели и сначала скромненько, а потом всё более и более смело стали о чём-то расспрашивать мужчин. А мужчины просто изливали на дам водопады словес. Дамы то смеялись, то грустили, то делали удивлённые или восхищённые личики. Они, то в ужасе заламывали руки, то, казалось, влюблённо тянулись к мужчинам. Разумеется, никакой эротики: все твёрдо, на уровне подсознания помнили у кого они в гостях и каковы тут правила приличия. Но ведь маленький флирт позволен даже в церкви, не правда ли? Вот дамы и старались, флиртовали, а мужчины распускали шикарные павлиньи хвосты.
Наконец действие препарата, подавляющего волю, пошло на убыль, Антон почувствовал это по затруднению в воздействии ПСИ-поля.
Дамы, словно получив неслышимый приказ, поднялись, горячо поблагодарили своих собеседников, и ушли, забрав с собой посуду. Литвинов и Булганин, как-то синхронно откликнулись на спинки кресел и задремали.
В комнату к Антону вошел Берия.
— Как ваше самочувствие, Антон Петрович?
— Благодарю вас, превосходно. Удачно ли прошел опрос объектов?
— О, более чем! Они открыли намного больше, чем даже я ожидал. Благодарю вас от всей души, Антон Петрович, считайте меня своим должником.
— Не стоит благодарности, Лаврентий Павлович, я просто помогаю своей стране.
— С Ренге и Вахрушевым, если вам нетрудно, мы поработаем после обеда.
* * *
Когда Антон вернулся в свою комнату, Ирина только что встала, и сладко потягиваясь, оглядывалась:
— Ты уже встал, Антоша? А вот я бессовестно дрыхну, как будто нет никаких забот.
— Оставь, Иришка! Ну какие могут быть заботы, во время свадебного путешествия? Отдыхай, наслаждайся, а дела пусть немножко подождут.
— Ох, твои слова да богу в уши. Хотя, я сильно волнуюсь, как там дела в госпитале, а особенно в нашем рассаднике. Там у нас заложены два микрохирурга и мешок, по идее они уже должны дать пасынков, а это очень важный этап, до сих пор с ним справлялись только мы с Ларисой. Очень рискованный этап, Антоша, особенно для мешка.
— Успокойся, родная, нельзя всё взваливать только на себя. Нужно дать возможность и другим проявиться, поднять свою квалификацию. Да, тут не без риска, но ты ведь обучала преемников?
— Конечно же обучала. — Ирина вздохнула и призналась — Знаешь, Антоша, на самом деле я боюсь остаться ненужной. Кто я была до встречи с тобой? Самым обычным врачом, каких двенадцать на дюжину. А теперь моё имя каждый день в сводках Генштаба. Но дело не в этом. Дело в том, что и у меня, и у Ларисы появились кое-какие идеи, способные продвинуть наше направление очень далеко вперёд. Но в наше время наука представляет собой сущий серпентарий[1], расположенный в лепрозории[2]! Кругом идёт невидимая война, все друг друга подсиживают, трудолюбиво копают волчьи ямы, расставляют капканы, ложками сыплют яд, запускают чумных крыс…
Антон обнял расстроенную женушку, зарылся лицом в волосы. Потом немножко отстранится и неожиданно дунул в нос.
— Ты чего? — взвизгнула от неожиданности и рассмеялась Ирина.
— Родная моя, если ты думаешь, что научное сообщество тысячу лет назад состояло из ангелов, а спустя тысячу лет превратилось в травоядных, то отбрось свои заблуждения! Львов среди научной братии практически не водится, а вот опоссумов и каракуртов — сколько угодно. Не волнуйся! Да, тебя будут пытаться подсидеть, сместить, а то и опорочить — это обычное дело, особенно в перспективном направлении. Создавай свой кружок, чтобы у вас была взаимная поддержка на уровне инстинктов. Чтобы бросались на защиту просто потому, что вы свои.
— Мы так и делаем, Антоша, но я думала…
— Что?
— Что советские учёные не должны себя так вести.
— Иришка, не будь таким ребенком! Государственная, а уж тем более профессиональная принадлежность человека не имеет значения, уж поверь мне. Ты помнишь, сколько среди практикующих врачей, людей с мещанской, или по-научному, с мелкобуржуазной психологией? Помнишь у Чехова рассказ «Ионыч», о том, как неплохой парень переродился в нечто несъедобное?
 
— Ой, и верно!
— А среди научных работников такая беда случается ещё чаще. Учёные наивно полагают, что сам род их деятельности, делает их выше обывателей, вот и воображают себя святее папы римского. А на самом деле, им ещё расти, и расти до уровня сознания промышленного рабочего или сознательного колхозника.
Ирина ещё крепче прижалась к Антону и благодарно зашептала:
— Вот спасибо, Антоша, ты меня утешил и дал новые силы. И верно: пусть Даша и Клава всё сделают сами, а не получится, значит, первый блин комом.
— Вот и правильно. А сейчас иди и приведи себя в порядок, нас скоро пригласят на завтрак.
Действительно, спустя четверть часа их пригласили к завтраку. Антон уже привычно облачился в костюм-тройку, а Ирина оделась в красивое платье, одно из пяти, преподнесенных ей от имени вождя. Надо признать, платье ей шло много лучше, чем военная форма, впрочем, это дело вкуса. Лариса тоже была в блузке и юбке, а Юрий, как всегда, в форме.
За столом кроме них и Сталина, были ещё Берия и Буденный. Завтракали весело, над столом, как радужные воланчики, перебрасывались шутки, разговор, в основном, крутился вокруг лета, летних забав и воспоминаний о летних приключениях в таком далёком и незабвенном детстве. У каждого нашлось по две-три таких истории, а там и завтрак закончился.
— Хорошая у нас составилась компания, даже не хочется расходиться. — сожалеюще произнёс Сталин — Ну да ладно, ещё немножко времени есть. У меня вопрос к вам, Антон Петрович, а какие песни вы поёте там, в будущем? Любопытно, изменился ли музыкальный строй?
— Музыкальный строй изменился, и очень сильно. Для примера: сравните свои песни и песни тысячелетней давности. Они очень разные. Хотя кое-что пережило время и живо спустя века. Есть версия, что песенку «О моё Солнце» пел ещё император Нерон. Сейчас эта песенка известна?
— Конечно. — солидно ответил Семён Михайлович — У моих соседей мальчик учится в музыкальной школе, частенько поёт, а мне нравится.
— Ещё одна песенка, вернее танцевальная мелодия, прошедшая черед время, пришла из двадцатого века. «Ламбада». Хотите я вам её исполню? А заодно сыграю и другие мелодии, известные там, в будущем.
— Да-да, присаживайтесь к пианино, Антон Петрович. — радушно пригласил Сталин.
Антон принялся исполнять попурри из мелодий, популярных в его время, и слушатели нет-нет, да узнавали что-то знакомое.
— А вот эту песенку написал я сам, на стихи неизвестного поэта из двадцатого века. Только стихи я перевёл на современный мне русский язык, а к тексту на старорусском, мелодия не совсем подходит. Давайте я сначала спою, а потом прочитаю первоисточник.
Песенка понравилась, потом Антон продекламировал стихотворение:
Гордость и годы, любовь и несчастия
Делают чище сердца и прекраснее
В горе, разлуках, разочарованиях
Приобретаем мы опыт страдания…
— Грустное стихотворение. — сказал Сталин — Но душевное. А концовка хороша: «... после этого утра туманного ты недоступнее Южного полюса», в чём-то перекликается с известным романсом.
— А вот песенка повеселее, детская:
На скрипочке из листика с утра играл сверчок
На паутинках-струночках травиночка-смычок
Он весело по струночкам смычком своим водил
И утреннею песенкою Солнышко будил:
— «Тили-тили-тили Солнышко Золотое донышко
Просыпайся, милое, приходи скорей
Тили-тили-тили Солнышко Золотое донышко
Ласковое, нежное землю обогрей»! ...
— Очень хорошо! — похвалил вождь — Автор этой песенки известен?
— Да, это Виктор Вотяков, из конца двадцатого века. Тогда существовало движение самодеятельных авторов, называвших себя бардами. Они противопоставляли себя официальным композиторам, однако, при этом отчаянно стремились попасть в число официальных, признанных.