Великокняжеский вояж (СИ)

— Мне нужно смыть мое посещение завода с себя, а потом я вернусь, и мы продолжим, ты только запомни, на чем мы остановились, ладно? — и я, посмеиваясь, легко вскочил с постели, направляясь мыться, и думая про себя, что, может быть, все не так уж и плохо?
  
Глава 11
 
— Вот скажите мне, Василий Никитич, как более знакомый с Великим князем человек, почему он изначально ехал едва шевелясь, да подолгу останавливаясь где-нибудь в Твери, или в Туле, а потом словно шлея под хвост попала, понесся так, что мы его догнать не можем? А ведь едем мы налегке, тогда как Петр Федорович бабами да каретами отягощен? — Татищев покосился на человека, с которым делил карету в этом путешествии и вздохнул.
— Полагаю, Иван Онуфриевич, что Петр Федорович пытается как можно быстрее достичь Екатеринбурга, чтобы уже обосноваться там до того времени, как дороги не замерзнут и по ним можно будет ездить без опасений, — ответил он Брылкину и вздохнул. — Что касается меня, Иван Онуфриевич, то мне спешить некуда. Чем дольше мы кружными путями будем до Астрахани добираться, тем лучше для меня.
— И чем же лучше для тебя, Василий Никитич, это положение будет? — Брылкин усмехнулся, отчего его изъеденное оспой лицо причудливо искривилось и стало напоминать безобразную маску. Татищев, глядя на обер-прокурора, только скривился.
— А то я не знаю, Иван Онуфриевич, что ты на короткой ноге с мерзавцем Иноземцевым, который только и делает, что строчит на меня доносы, не прерываясь на сон и приемы пищи, — Татищев поджал губы. — И стоит ли мне рассчитывать на то, что судить ты меня будишь, руководствуясь исключительно здравому смыслу и законам?
— Брось, Василий Никитич, — махнул рукой Брылкин. — Никто на тебя напраслину наводить не будет. Сенат, да и государыня долго и подробно кляузы рассматривали, прежде чем решение принять, чтобы меня с тобой отправить. И не только Изоземцева, заметь. Да и то в последний момент все передумалось. Ежели сумеем перехватить Великого князя, да поможем ему по мере сил своих, то все кляузы я сожгу в твоем присутствии.
— Чем мы можем ему помочь, ежели я вообще не понимаю, о чем он думает и что хочет сделать. Ты же видел Тулу. Там все шуршат, как мыши в подполье. А на вопросы лишь посылают и по матушке, и по батюшке. А Беэр носится так, словно ему кочергу раскаленную в задницу засунули. А из воплей его только и понятно, что железо худое поставляется, а виноват во всем он оказался. И что заводы надобно перестраивать, лаборатории добавлять да стрельбища на городском пустыре рыть, и когда это вообще кто делал? И почему именно на его долю все нововведения выпали? Я так и не понял, что там за нововведения такие.
— Так, Василий Никитич, нам и следует понять это. И вникнуть, — Брылкин поднял указательный палец вверх. — Государыня только за сердце хватается, когда ей планы перестройки городов подвозят на подпись, да со изволением высочайшим. И самое невероятное, денег из казны на все мизер требуют, в основном на начало строительства дороги. Все купцы, да заводчики, да другие торговцы на себя готовы взвалить, это ли не удивительно?
— Удивительно другое, Иван Онуфриевич, — мрачно усмехнулся Татищев. — Удивительно то, что в каждом мало-мальски большом городке, в котором более пяти сотен домов насчитывается, дом стоит, который Ушаков за своим богопротивным ведомством застолбил. И людишек туда поселил, которые только и шныряют везде как те крысы, что-то вынюхивают, что-то проверяют. Бумаги от высочайшего имени у каждого имеются. Да и сами каждый вечер строчат доклады и по стопочкам раскладывают. А Андрей Иванович-то козлом заскакал, и про подагру свою забыл, старый хрен. Греховные празднества в своем клубе проводит. Вот уж действительно, седина в бороду, да бес в ребро, — Татищев головой покачал. — Так где ты надеешься Петра Федоровича перехватить?
— Где-нибудь рядом с Уфой, или в самой Уфе, сдается мне, что там великокняжеский поезд остановится, аккурат в Кремле Уфимском, — Брылкин задумался. — Кто сейчас в Уфе-то находится, из тех, кто сможет достойно Великого князя встретить и разместить?
 
— Тевкелева, вроде бы предупредили, чтобы неотступно в Уфе находился, — Татищев нахмурился, что-то просчитывая про себя. — Только его среди башкир не слишком любят, дюже он сурово восстания подавлял. Как бы не случилось чего.
— Ну, ты, Василий Никитич, тоже не чай с плюшками с башкирами распивал. А Тевкелев прежде всего офицер, а потом уже мурза татарский, и долг он свой выполняет с честью. Но вот отправить в Уфу именно его... — Брылкин невольно нахмурился. — Как бы злого умысла в этом не было.
— Почему тебе мысли в голову о злом умысле пришли? — Татищеву быстро передалась тревога его заклятого приятеля.
— Да слушок до ушей моих дошел, что тархан Таймас Шаимов хочет Уфу посетить по какой-то великой на то надобности. А может быть и Великого князя жаждет повидать, рассказать об успехах своих в жузах казахских...
— И тут Тевкелев, — Татищев обхватил голову руками. — Прав ты, Иван Онуфриевич, ох как прав, как бы чьего-то злого умысла не было в этом деле. башкиры народ горячий, да и татары им под стать. Как бы не случилось чего. Надо до Уфы великокняжеский поезд перехватить, чтобы предупредить Петра Федоровича, да лиса этого старого Ушакова. Вот кто сумеет заставить этих двоих себя в руках держать, и пока Великий князь изволит в Уфе гостить, норов свой запрятать куда подальше и не показывать, чтобы потом больно не было. И не только им, но и нам с тобой, за то, что не уследили. Елизавету Петровну особо волновать не будет, что мы не успели нагнать Петра Федоровича. Обязаны были успеть!
— Дай Бог успеем, — и немолодые уже люди, сидевшие в несущейся по дороге карете, перекрестились. После недолгого молчания Брылкин снова заговорил. — А что де Василий Никитич, успел ли ты вручить Дондук-Даши бумаги на признание его наместником Калмыцкого ханства?
— Вручил, — кивнул Татищев. — Незадолго до того, как в Петербург по приглашению Петра Федоровича приехал. И сына его старшего, как положено, на воспитание забрал. Неспокойно мне только. Ассарай хилый мальчонка больно, вся зараза к нему так и липнет, а в Астрахани сам знаешь, Иван Онуфриевич, чем только не болеют. Как бы опять волнения среди калмыков не начались. Там ещё Джан воду все мутит. С Асланбеком связь держит, все норовит брата с мужем свести, чтобы на татар они пошли.
— А что же в этом плохого? — Брылкин удивленно посмотрел на Татищева. — Все одно Крым надо забирать под свою руку, да и Кубань тоже.
— Плохо во всем этом то, что не смогли мы Кабарду в свое время от крымчаков защитить, — Татищев передернулся. — А договор от 1739? Нам наш же Азов вернули, без права строить крепости в преазовье! Только за это австриякам надо было шиш показать. Да что уж теперь кулаками махать, — он махнул рукой. — Миних тоже хорош, как телок повелся. Тьфу. Такого постыдного договора мы еще ни разу в жизни не заключали. А сейчас этот напыщенный хлыщ Бестужев пытается Елизавету Петровну в какую-то авантюру втянуть с иноземцами.
— Не горячись, Василий Никитич, лучше объясни мне человеку столичному, что плохого в том, ежели Асланбек с Дондук-Даши пойдут на кубанских татар?
— Да берега они путают, — Татищев снова поморщился. — Там же и наши крепости по пути будут стоять. Как сделать так, чтобы они не заигрались и нас не пожгли, вот в чем вся соль.
— Поди не заиграются, — обер-прокурор откинулся на спинку и, подложив под голову парик, закрыл глаза. — А там что-нибудь придумают.
***
— Алексей Иванович, я прошение в Сенат подал, чтобы твою Челябинскую крепость сделали главным центром Исетской провинции, да ярморочным центром тоже, — Иван Иванович Неплюев, бывший проездом в Уфе и заставший здесь весьма уважаемого им Тевкелева, поднял бокал и посмотрел на переливающееся в нем вино сквозь свет свечи, в стоящем неподалеку канделябре.
— Достойное дело, — никто никогда не спутал бы полковника Тевкелева со славянином. Его внешность носила настолько выраженные татарские черты, что расшитый камзол смотрелся на нем чужеродно. — А ты говорил, Иван Иванович, будто не выйдет из этого ничего путного. А ты все никак мечтаешь в провинции заводов открыть плавильных?